Я знала, что Крис прав. Но его спокойствие и рассудительность не означали, что все было нормально. Мне было действительно страшно — но не из-за того, что есть смерть. Нет, дело в другом. Что-то было совсем неправильно. Что же так терзало мою душу? Я не знала, не могла найти слов, чтобы описать свои ощущения. Стоит мне поделиться своими страхами с Крисом и сказать слово «предчувствие», он опять решит, что я в депрессии.
Элоиз проболела пять лет. Рак у нее обнаружили через полгода после того, как она родила дочерей-двойняшек. Поначалу она думала, что это застой молока, но ей диагностировали злокачественную опухоль. Потом была операция, химиотерапия. Левую грудь отняли, но опухоль не исчезла, поразив правую грудь. Видя озабоченные лица врачей, Элоиз перестала к ним ходить и стала жить в своем выдуманном мире.
Она начала читать книги по самопомощи, которые говорили, что корень болезни кроется в гневе и что она выздоровеет, если избавится от него. Она ходила к целителям и ездила в Европу на воды в надежде на чудо. Она воздвигла храм отрицания, уверовав, что излечится при помощи кофейных клизм и зеленого чая. А мы — ее муж, мать и близкие друзья — к собственному стыду, подыгрывали ей. Сокрушенные жалостью, мы боялись ранить ее, отнять надежду. Элоиз выдумывала самые невероятные способы лечения, а мы просто молчали. Она не ходила на обследования, она не желала ложиться в больницу. А мы позволяли себе думать, что поддерживать в ней бодрость духа важнее, чем заставлять ее лечиться как положено.
Целых пять лет Элоиз казалась непобедимой. Красивая, полная энергии, она верила и, черт возьми, почти заставила поверить нас, что она будет жить.
Конечно, она ошибалась.
Я поднялась в спальню, а Крис остался внизу, чтобы загасить камин и запереть дом.
Я выдвинула ящик прикроватной тумбочки, и комната тут же наполнилась ароматом ее любимых духов. Я открыла шелковую косметичку и достала браслет из эмалированных бусин, расписанных рунами, который ее мама подарила мне в пару к бусам. Я сжала его в руке, представляя себе недовольное лицо Криса. Он опять скажет, что это паранойя. Я не стала его ждать и заснула.
Этот кошмар не отпускал меня вот уже сколько лет. Я пыталась скрыться от него — и не могла. Провалившись в сон, я опять увидела все тот же мрачный пейзаж. Вдоль его кромки клубился туман. Опять нахлынула черная тоска, и в такие моменты я боялась сойти с ума. Черный готический ужас, переживаемый мной во сне, свидетельствовал о возвращении депрессии.
Мне снилось, что я стою на берегу океана. Я видела свою маленькую фигурку — далеко, далеко, под темным беззвездным небом, в тусклом свете высокой луны. Человек, похожий на тень, с медленной и торжественной размеренностью катил перед собой по песку больничную каталку. Лицо человека было скрыто капюшоном. За спиной его простиралось тихое море в мерцающей оправе лунного света. Вглядевшись, я увидела, что на каталке стоит гроб.
Гроб был без крышки и внутри обит белым шелком. Там лежал мой отец. Когда облака и туман рассеялись, его острое лицо, иссушенное раком, осветилось мертвенно-бледным сиянием. Из труб, которых я раньше не замечала, вырвались всполохи огня.
Этот сон впервые приснился мне двадцать лет тому назад, когда умер мой отец.
Десятки склепов, которыми был усеян склон горы. То были склепы эпохи Средневековья, но сон дорисовал их по-своему, добавив огненный кошмар, словно в них находится путь в преисподнюю.
Но когда бренное тело отца удалялось к жерлу печи, я отчетливо понимала, что в конце концов он окажется не в этом адском пламени, а где-то далеко-далеко — там, где заканчивается ровная бесконечность океана. А человек с лицом, скрытым капюшоном, и был тем самым лодочником, которому предстояло переправить отца в царство мертвых.
Я проснулась, и сердце мое трепетало, кровь стучала в висках. Я вспомнила похороны отца, как его кремировали и как потом месяцами мне снился этот сон — его торжественный уход через пески туда, откуда не возвращаются. Иногда мне снилось, что я в доме родителей и спускаюсь вниз по лестнице — ищу пропавшего отца. И нахожу его скрюченного в камине — наполовину обгоревшего. В такие ночи я просыпалась, дрожа от страха. Я звала свою мать, а Крис гладил меня, пытаясь успокоить, и я плакала у него на плече.
Мой дорогой Крис, мой сильный и заботливый муж. Конечно, теперь он волнуется за меня, прекрасно помня, как я задыхалась от страха, почти в безумии. Господи, я не хочу, чтобы весь этот ужас повторился. Все-таки Крис прав — нужно избегать отрицательных эмоций, которые могут спровоцировать депрессию. Завтра же вернемся в Лондон, хоть и должны были бы увидеться с Тедом, мужем Элоиз — теперь правильнее говорить «вдовцом», — отцом двух маленьких дочерей. Может, позвонить ему прямо сейчас? Днем мы не застали их дома, и я просто погуляла по их саду. С чего я решила, что у меня есть силы общаться с ними? Они куда-то отъехали, и слава богу, хотя меня немного мучает совесть.