Началось лето. Размеренный уклад жизни айранцев перетек к сонной дреме неспешного быта. Спокойствие, внезапно окружившее Рубина и Цефею, казалось нерушимым. Друзья посвящали утренние часы прогулкам. Днем, устроившись на газоне под раскидистым вековым дубом, они читали вслух поэму «Дети Тэлира», а когда самый жаркий час дня проходил, Хранящие возвращались на городские улицы и бесцельно бродили по ним, вспоминая о доме лишь к полуночи. На небе загорались последние звезды и небесный механизм, подчиняясь древним процессам, приходил в движение. Меж сверкающими лучинами Вселенной, разрезая мрак космоса, мчались хвостатые кометы. Луны, чинно пересекая темное покрывало над землями Империи, освящали дорогу для затерявшихся путников. Наиран, окунаясь в дымки перистых облаков, молчаливо следила за жителями мира.
Друзьям было подарено время покоя. Хранящие, не задумываясь о мимолетности этих мгновений, наслаждались каждой минутой, разделяя их друг с другом. Отношения между ними крепли. Разговора о случившимся на фестивале ожидать не приходилось. Происшедшее называлось «случайностью», для которой отводилась участь вынужденного забвения. Однако, в один из дней между Рубином и Цефеей все же состоялась откровенная беседа.
В тот день очередь читать главу из «Детей Тэлира» выпала Цефее. Она, устроившись на газоне и вытянув ноги, разложила на коленях тяжелый томик Ен. Ле Деролля и, стараясь вложить в певучие строки как можно больше выражения, перетекала от одного слова к другому. Поэма была восхитительной. Признанный писатель древности повествовал о первых эльфах, пересекавших Татерис в поисках новых земель. Исследователи встречали на своем пути множество врагов, испытаний, но дружба, верность, смелость и долг не позволяли опускать им руки. Внезапно чтение Цефеи прервал Рубин.
— Цефея, позволь я буду говорить с тобой откровенно. — Начал он и девушка, заложив книгу веточкой незабудки, взглянула на друга. — Ты в Айре четвертый месяц. Для увлеченного и столь любознательного человека как ты это крошечный срок. Но для моего отношения к тебе этих четырех месяцев оказалось достаточно. — Слова давались не просто, их приходилось умело подбирать. Рубин, выдохнув, собрался с силами. — Не стану отрицать: ты…
Щеки Цефеи вспыхнули. Она желала поделиться с ним своими мыслями, но, едва с ее губ слетели первые слова, Хранящий жестом попросил дослушать его.
— Однако, — с трудом продолжил он, — я вынужден просить тебя запомнить, что я не смогу дать тебе большего. Все что ты испытываешь сейчас — это максимум моих чувств. Нет ничего за гранью этих эмоций.
Девушка, отстранившись от друга, взглянула на него с нескрываемым раздражением:
— Могу я узнать причины, по которым ты так решительно отказываешься от… от…
Не сумев договорить, Цефея замолчала, передавая слово Рубину.
— Хранящие, отравленные кровью Перворожденных, испытывают эмоции в сотни раз сильнее, чем простые люди. Вероятно, поэтому ты так остро испытываешь привязанность ко мне. Ты знаешь, как губительна бывает любовь для людей. Представь, Цефея, что будет с нами, в случае, если мы подчинимся чувствам.
Он замолчал. «Как ты глуп! — В ярости думала Цефея, сжимая в руках потрепанный томик тэлирского поэта, — разве можно примерять на себя чужие судьбы? Разве можно так легкомысленно отстраняться от человека, жизни без которого нельзя помыслить?». Хранящая готова была излить весь гнев на друга, но неожиданная мысль пронзила ее разум. Это было холодное лезвие клинка здравого смысла, разрубившее пламенеющее негодование девушки: «Рубин прав. Кровь Перворожденного губит разумное начало человеческого существа. Взять, к примеру, это мгновение. Я так зла, что готова уничтожить его».