С мисс Эвелин Кроуфорд, дочерью профессора зоологии Сиднейского университета, юный фермер из Северного Тэйблленда познакомился на торжественном открытии Сеннтенел-парка в Сиднее, самым бесцеремонны образом наступив ей на ногу в толчее. В ответ на неуклюжие извинения паренька девушка улыбнулась, и с этого момента участь фермы Уилкинзов, недавно оставшейся братьям в наследство, была решена. Саймон получил землю и овец, а Энтони — наличные деньги, которые самым благоразумным образом вложил в обучение зубоврачебному делу. Мисс Эвелин терпеливо ждала, пока избранник вытряхнет солому из волос и крепко встанет на ноги. Ко дню свадьбы уже мало кто принял бы молодого дантиста за деревенского увальня, и ученое семейство невесты почти признало, что Эвелин сделала удачную партию. Но свои главные надежды она возлагала на сына, и Энтони-младший боялся ее тихого разочарования гораздо сильнее, чем отцовского гнева.
«Дорогая мама,
У меня, наконец, выдалась свободная минутка тебе написать. Мы с ребятами попали в один взвод, и мне иногда кажется, что мы просто поехали в летний лагерь на сборы. Здесь совсем не трудно, но учат нас на совесть, с утра до вечера, и я надеюсь скоро стать заправским воякой. Передай папе, что я непременно сдам эту злосчастную анатомию. Я даже учебник с собой захватил, и надеюсь, что у меня будет время позаниматься, когда мы отплывем. Если отплытие вообще состоится. Все говорят, что война закончится уже к Рождеству, и Лесли (помнишь Лесли Джонса? Он приходил ко мне готовиться к экзамену по физиологии) боится, что мы так и не примем в ней участия. Жаль, конечно. Я очень хотел повидать старушку Европу. Не волнуйся и не скучай.
Твой любящий сын, Тони»
Пароход «Медик» отходил из Олбани в последний день 1914 года. Чайки носились над отполированной штилем зеленью моря, выхватывая из воды рыбу, сверкавшую на солнце слитками серебра. В ослепительное небо уходила ровная струя темно-серого дыма из единственной трубы «Медика», напоминая о скором расставании. Тони поправил на плече вещмешок, подтянул ремень, стараясь не выдать волнения. Родители протискивались на пирс сквозь мельтешащую толпу, волнующиеся волны хаки, в которых яркими парусами мелькали платья и шляпки провожающих бойцов женщин.
— Ничего не забыл? — от внимательных серых глаз к вискам разбежались настороженные лучики. — Носки, платки, зубная щетка?
— Тебе бы в капралы, мам, — рассмеялся Тони, — докладываю: рядовой Энтони Уилкинз, собирая вещмешок, сверялся со списком. Все в порядке, не волнуйся.
— Я и не волнуюсь, — Эвелин взяла мужа под руку, — но должна же я что-то сказать.
— Мам, за что я тебя люблю, — Тони звонко чмокнул мать в щеку, — так это за честность. До весны вся эта заварушка в Европе непременно закончится, и мы вернемся. Когда бы я еще выбрался в Египет? Смотри на это, как на бесплатную экскурсию.
— Надеюсь, анатомию ты за это время выучишь, — вмешался отец, легонько похлопывая жену по затянутой в перчатку руке, — и все остальное не забудешь.
— Не то поеду к дяде Саймону, овец пасти, — на бронзовом от загара лице расцвела сияющая улыбка, — я помню, па.
«Дорогая мама,
У меня не хватает слов, чтобы выразить мое восхищение Египтом. Наш лагерь стоит на краю Земли Гошем, и место, где Иосиф встретил Асенефу, всего в миле от моей палатки. А в Каире, куда мы с ребятами ездили в увольнение, я видел в музее мумию фараона, которому Иосиф истолковал сон о кровах. Библия начинает казаться исторической книгой.
Воды здесь довольно, несмотря на то, что песок повсюду. У нас прекрасная столовая, душевая, и кинематограф через день. Я рад, что мне выдалась возможность здесь побывать, и очень хотел бы, чтобы ты и па могли приехать сюда со мной следующей весной, когда война закончится. Посылаю тебе фотографию. Наш батальон на фоне Великой Пирамиды. Попробуй меня отыскать. Я загорел, почти как египтянин, а волосы выгорели до соломенного цвета. Думаю, ты была бы довольна, ты всегда говорила, что загар мне идет. Папе передай, что я помню, какая участь меня ждет, если я не сдам экзамен, поэтому в свободное время сижу, уткнувшись в учебники. Надеюсь, дядя Саймон справится с овцами без меня.
Твой любящий сын, Тони»
Песок снова забился в нос, и Тони чихнул, утирая навернувшиеся слезы рукавом выгоревшей льняной рубашки. Песок забивался между складками обмоток, заползал в ботинки, оттягивал карманы шортов. Полная пустыня песка, куда ни повернись. Окопы они тоже рыли в песке, слежавшемся на глубине фута в твердую, но крошащуюся под ударами кирки массу. Тони усердно копал, сержант Хилл, с блестящим хронометром в руках, расположился прямо у него за спиной, наблюдая за учениями.
Рядом в песок зарывался Лесли, краснея обожженными на солнце коленками. Тропический шлем наезжал ему на глаза, но Джонс взмокшей спиной чувствовал колючий взгляд сержанта, и лопату не бросал.