Борьба за Великую хартию кончилась. Что бы ни думать об этом знаменитом акте — мы увидим, какие оговорки вызывает ее толкование, долгое время бывшее общепринятым, — во всяком случае он ослабил монархическое самовластие, созданное Генрихом II и его сыновьями, и дал точку опоры для оппозиции. Но конфликты продолжались в течение всего царствования Генриха III. В период его несовершеннолетия происходили продолжительные смуты. Гражданская война создала привычки к своеволию и разбою. Все были раздражены, и не проявлялось никакой солидарности в помощь королевским советникам; понадобилось много времени, чтобы восстановить порядок. Превышение доходов над расходами, долго помогавшее Иоанну поддерживать свое могущество, уступило место дефициту. И притом, как станет править Генрих III, когда достигнет совершеннолетия? Он мог, несмотря ни на что, рассчитывать на лояльность своих подданных. Ему достаточно было только хорошо выбирать своих друзей и слуг, чтобы царствовать спокойно и, пользуясь миром, удовлетворять своим вкусам утонченного любителя, более способного судить о произведениях искусств, чем предводительствовать войском. Но он не сумел заставить себя любить ни английскую церковь, которая никогда не имела в нем надежного защитника, ни своих воинов, которых он водил только к жалким поражениям. Очень набожный и полный воспоминаний о своих молодых годах, он всю свою жизнь оставался под опекой Святого престола. Его больше всего упрекали в том, что он доверял только самым близким из окружающих его людей и своим любимцам. Три имеющих большое значение ряда фактов объясняют революцию, которой закончилось его царствование: злоупотребления, совершенные его иностранными советниками, попытки Святого престола поработать и эксплуатировать при его содействии английскую церковь и, наконец, повторявшиеся неудачи его внешней политики.
Двор Генриха III несколько раз наводнялся иностранцами с очень большими аппетитами. В начале его самостоятельного царствования бароны довольно скоро отделались от прежнего фаворита Иоанна Безземельного, епископа Петра де Роша и его племянника Петра де Риво, большого любителя наживы и в то же время несговорчивого администратора, враждебно смотревшего на других таких же любителей наживы. Но в 1236 г. молодой король женился на свояченице Людовика Святого Алиеноре Прованской, расточительной и властной, которая привела с собой целую свиту провансальцев и савойцев, вскоре приобретших большое влияние, иногда вполне заслуженное своими интеллектуальными достоинствами. Гораздо хуже были Лузиньяны, четыре единоутробных брата короля, явившиеся из Пуату после разорения их отца Гуго де Лузиньяна, и матери, Изабеллы Ангулемской[118]
. Эти главным образом набросились на общественные должности, на земли и феодальные сборы, находившиеся в распоряжении короля, на церковные бенефиции и пристраивали своих родственников и клиентов.Начиная с 1240 г. «Дворец» (Hôtel), новый административный центр, во времена кризисов становившийся настоящим министерством, был всецело во власти иностранцев; гардеробный отдел «Дворца» был переполнен заморскими клерками.
Не менее ненавистны были также папские легаты и нунции. Святой престол привык во время несовершеннолетия Генриха III управлять Англией, что он сначала делал с благодетельной умеренностью и проницательностью. Но от этого до эксплуатации страны, когда являлась нужда в деньгах и в бенефициях для раздачи, был всего один шаг, который и был сделан, как только возобновилась борьба между папами и Гогенштауфенами.
Иностранные фавориты и Святой престол навязывали Генриху III внешнюю политику, которая была и бесплодна, и разорительна. Выходцы из Пуату побуждали его вернуть утраченные французские лены и возобновить запоздалую империалистическую политику. Дело шло в особенности о возврате Пуату, который Людовик VIII завоевал (в 1224 г.), воспользовавшись анархией, царившей тогда в Англии. Походы 1230 и 1242 гг. были, как мы это видели, несчастливы. Генриху III не удалось даже восстановить порядок в Гаскони. Но самой большой его ошибкой было то, что он уступил желанию папы и согласился в 1254 г. принять для своего сына Эдмунда корону Сицилии. Он имел даже безумие поручиться по этому поводу за папские долги, доходившие до 135 000 марок. Его брат, Ричард Корнуольский, окончательно скомпрометировал его, приняв императорскую корону (17 мая 1257 г.).