– Марина, – раздался за окном приглушенный голос Надежды Ильиничны Волковой. – Ты спишь? Иван Петрович у тебя?
Голый хиромант с одним носком в руках обессилено привалился к спинке кровати.
– Уехал давно! – крикнула в распахнутую форточку Марина. – Ты что, тетя Надя по ночам шарахаешься, людей пугаешь, спать не даешь.
– Ты что, Мариночка, время-то девяти нет! У тебя все в порядке?
– Да!
– Пойду я тогда. Игоря надо собрать. Завтра с утра в Москву уезжает, в рейс ему.
– Уф-ф, пронесло, – сказала Марина, слезая с подоконника. Села рядом, погладила его по волосатой ноге. – Испугался? – ласково спросила она. И чистосердечно призналась. – Я тоже.
– Так когда твой благоверный последний раз приходил тебя пугать?
– Каждую ночь, клянусь! Ты не подумай, что я это все нарочно придумала. Я очень боюсь.
– И что, ты поговорить с ним не можешь, чтобы отвязался от тебя? Так и будешь каждую ночь дрожать?
– Так он на разговор не идет! Бьет по окнам, молотит в дверь. Открою, стою в ночнушке на пороге… нет его, но чувствую каждой жилочкой, что он где-то рядом прячется.
«Бред!»
– Откуда ты знаешь, что он стучит?
– Кто же еще?! – усмехнулась она. – И ключи у него есть. Точно знаю. Раз открыла глаза, а он в том кресле сидит, худой, оборванный и смотрит на меня.
Иван Петрович непроизвольно глянул в кресло, стоящее темной глыбой в углу комнаты. И тяжелый хмель в голове пошел испарятся, словно изморось на капоте разогреваемого автомобиля.
– Сидел, говоришь? Смотрел… – он поднялся, повертел носок в руках, бросил на пол.
– Ты не думай, я не психическая, я правду говорю, – с живостью вскочила Марина и обняла его. – Я надеялась, ты приедешь, скажешь, что мне делать…
И правильно делала, что боялась. В любом варианте. Если явление бывшего мужа – плод яркой зрительной и слуховой галлюцинации, то налицо глубокое психическое расстройство. Как совершенно нелепую оставим в стороне версию, что мелкий подонок, зная больное воображение своей жены, решил таким образом над ней поиздеваться. Но если в данный момент он мертв, то…
– Где он сейчас, ты знаешь?
– Нашел одну сучку, живет с ней Нижневолжске на квартире. Я ее знаю. Людка, местная шалава. Вечно подбирает то, что другие выбрасывают. Помойщица!
– Да погоди ты! Когда в последний раз вы с ним разговаривали при дневном свете?
– Как же, придет он при свете смотреть мне в лицо своими бесстыжими глазами! Хотя неделю назад осмелился, пьяный приполз. Руки целовал, клялся, что нет у него кроме меня никого на свете…
– Кто-нибудь еще при вашей встрече был?
– Тетка Надя забегала. Я попросила остаться, пока он не уйдет. Для страховки. Он может и руки целовать, и ноги, а потом враз переменится и в морду кулаком сунет. На другой день узнала, что он с Людкой приезжал к ее родителям. За деньгами. Старики пенсию получают, вот они, как воронье, и слетаются.
– Ты уверена, что с ним ничего не случилось? Что он жив сейчас, здоров…
– Конечно, уверена. Людку сегодня утром видела. Значит, и он притащился. Я что перепугалась – думала, раз приехал, опять ко мне на ночь потащится.
Поэтому так обрадовалась заезжему прорицателю! Мужчина. Сможет и за себя постоять, и за нее. Винить за подставу несчастную перепуганную женщину не стоит, а все равно обидно. Что ж, бесплатным бывает только сыр в мышеловке.
– Теперь спать! – приказал Шмыга, первым ныряя в постель. – Как говорится, утро вечера мудреней.
– Ага, – покорно согласилась Марина. – Только обними меня покрепче. Так надоело быть все время одной. Ты знаешь, я даже на ночь постель феном грею, чтобы на теплые простыни ложиться.
Утром, трясясь в промерзшем салоне рейсового автобуса на Нижневолжск, внук потомственной гадалки, страдающий от тяжкого похмелья, никак не мог связать воедино впечатления от своей командировки. Какие-то сломанные самолетики, втоптанные в грязный снег нательные кресты, бабульки, которых должны интересовать только результаты анализов крови на сахар, а они все в будущее заглядывают и видят киношные кошмары…