— Помилуй, Аркадий Федорович, — перебил его на этот раз старшина: — что же это за деревья!.. Ведь мы знаем! Позвольте доложить. Ведь деревья-то просто в лесу были срублены да накануне губернаторского приезда и воткнуты по улицам. Оно, точно-с, красиво смотреть, только сейчас эти деревья к старшине на двор свезены… Все это фальшь одна…
— Там фальшь ли, нет ли, а все-таки человек, значит, заботится, хлопочет… Начальство едет и видит, что повсюду порядок и благоустройство… А какое мне дело, что на другой день ни одного дерева нет, очень мне нужно!.. Может, губернатор-то в первый и в последний раз был у него… А уж насчет податей… не старшина, а золото. Вот как… Хоть бы копейка недоимки! все чисто!..
— Тоже и на счет податей осмелюсь доложить вам, — заметил старшина:- ведь репьевский-то старшина — не со мной сравнять. Человек он денежный, торговый, гурты имеет, салотопни свои… У него и сейчас тысяч пять мелкого скота нагуливается да ста полтора рогатого… Окроме того штук пять кабаков, да сурочные промыслы… Ему хорошо! Не платит обчество податей, он собрал стариков, перетолковал с ними, да свои денежки и закладывает. «Нате, говорит, смотрите, свои кровные за вас вношу!». Вот у него и чисто!.. А волость-то у него в руках, известное дело, что хочет, то с нею и делает! Круглый год на него работает!.. И пашут, и сеют ему, и жнут, и косят… Уж он свое выворотит небось… Ему хорошо… И я рад бы так-то делать, да средств не хватает…
— А что все это доказывает? — спросил становой.
— То и доказывает, Аркадий Федорович, что Курицын человек сильный…
— Нет, врешь! — перебил его становой. — Это доказывает, что Курицын человек, а ты баба…
— Однако вот что, — проговорил отец Иван, обращаясь к становому: — ты обедал, что ли?
— Конечно нет; жрать, как собака, хочу.
— Так приезжай ко мне обедать… А коли в самом деле я тебе нужен, так там, у меня, и переговорим…
— Ладно.
— У тебя какое же до меня дело-то?.
— Вот узнаешь…
— А ты скоро здесь покончишь?
— Теперь скоро.
— Ну, вот и отлично. А я покамест поеду приготовлюсь…
— Чего там готовиться-то! Что есть в печи, на стол и мечи.
— Так до свиданья.
И вслед за тем, пригнувшись к уху станового, он прибавил шепотом:
— Коньячок у меня есть, лет пять уж стоит…
— Отлично.
— Так я буду ждать тебя…
— Приеду, небось…
И отец Иван отправился домой, а становой снова принялся допрашивать мужиков.
— Анохин Федот! — крикнул он.
— Здесь.
— Выходи живей… Лошадь есть?
— Нет.
— Корова?
— Нет.
— Овцы?
— Нет.
Становой даже плюнул.
— Жена есть, что ли?
— Нет.
— Дети?
— Нет.
— Любовница?
— Есть.
Но в этот момент раздался такой хохот, что даже сам становой не мог остановить его, а Федот Анохин принялся оправдываться.
— Ну, чего зубы-то скалите, чего! — кричал он на хохотавших мужиков. — Знамо, обмолвился!.. Я думал — про собаку спрашивают и молвил, что есть, а вышло вон что! Ну чего ржать-то! Что вы, жеребцы, что ли!.. знамо, обмолвился… Какая там любовница, коли насилу ноги передвигаю.
Но мужики, к великой досаде Анохина, не унимались и продолжали хохотать, поддобривая хохот скоромными остротами. Наконец становой усмирил их и, снова приняв олимпийский вид, обратился к старосте.
— Иди сюда! — крикнул он ему.
Староста подошел.
— Есть что-нибудь у этого паршивца?
— Никак нет, ваше высокородие.
— Чем же он занимается?
— Да чем… Летом бахчи караулит, а зимой зайцев капканами ловит… Самый лядащий изо всего села…
Становой вскочил и подбежал к Анохину.
— Как же смеешь ты жить! — крикнул он.
— Знамо, что толку мало от меня… какой толк. Известно, толков нет никаких… Кабы богатый али здоровый был… Ну точно… а то все мочи нет…
— Так умри.
— Знамо, что надо бы… только вот час-то смертный не приходит.
— Ах вы, черти, ах вы, дьяволы! Небо коптишь только ведь, подлец… Что же, и хлеба не сеешь?
— Ну, я и сохи-то не подниму…
— А жрешь небось…
— Без этого нельзя…
— Ах вы, дьяволы! ах вы, черти… Ну постойте же, я вам докажу! — крикнул становой и сел на прежнее место.
Наконец часа через полтора опись была покончена.
— Ну, дьяволы! — кричал становой сильно уже охрипшим голосом и потрясая в воздухе только что составленною описью: — чтобы через две недели подати были все в казначействе, все до одной копейки, и чтобы казначейская квитанция была мне представлена. Эй, ты старшина! Подойди сюда…
Старшина подошел.
— Квитанцию ты привезешь мне сам, ко мне, в становую квартиру; слышишь?..
— Слушаю-с, Аркадий Федорович.
— А если через две недели подати не будут внесены, — продолжал становой, снова обращаясь к крестьянам: — то я привезу сюда Курицына, и он живо купит у меня весь ваш скот… Слышите?.. Пощады от меня не ждать… Вот вам даю две недели сроку. Внесете деньги — спасибо скажу, а нет — не прогневайтесь. Камня на камне не оставлю… в муку вас сотру… Ах вы, подлецы, ах вы, дьяволы!..
И затем, передав бумаги письмоводителю, он крикнул:
— Сотский!
— Здесь, вашескородие.
— Лошади готовы?
— Готовы, вашескородие.
— Небось хромые опять?
— Никак нет, вашескородие.
— Смотри у меня!.. Ах, да, и забыл! — И вдруг, подбоченясь и подойдя к сотскому, он спросил: — А почему мост через Грачевку не в исправности?