– Однако мой рецензент, молодой Зрюстриц, который сейчас как раз стоит между пишущим эти строки и переписчиком, очень сильно подгоняет меня, и хочет уже отправиться в путь, и с досадой смотрит через окно на кладбище. Но все-таки я напоследок еще попрошу исполнителей завещания, чтобы они, ежели уже имеются на подходе трудные главы, требующие особых сил и особого настроя, послали мне их поскорее, прямо сейчас: пока мое жилище (к которому следует причислить и мое тело), мое писчее окно, откуда открывается вид на всю долину Ильца (ибо я живу в Грунеровом доме, на Гимназической улице), и процветание моих ближних (к коим относится и мое эмпирическое «я») зримым образом меня поддерживают; я бы даже сослался в этой связи – если б такие персональные данные не было уместно излагать скорее перед читающей публикой, нежели перед тем или иным городским советом, – на уже упомянутое кладбище, где как раз сейчас (в воскресный полдень), отчасти в церкви Спасителя, а отчасти на ее дворе, в лучах солнца, среди детей, бабочек, обитаемых могил и летящих осенних листьев свершается песенное, органное и речевое богослужение: таким образом, что я все это слышу и здесь, не поднимаясь из-за письменного стола.
Я, может, много чего при этом чувствую; но рецензент нещадно подгоняет меня – поскольку дни становятся короче, – и именно он виноват в том, что я в величайшей спешке и с величайшим почтением застываю в терпеливом ожидании какого-нибудь высокоблагородного городского совета.