«Что ты будешь чувствовать, если она тебя забудет?» — Томас задал подобный вопрос мне. И сейчас я чувствую одно — страх. Мне страшно от мысли, что последний человек, который смог добиться моего расположения, забудет меня. Я не могу вот так просто всех потерять. Только не вновь.
***
— Ты помнишь, что произошло с Томасом? — Харисфорд склонился над кроватью Эмили, проверяя состояние её зрачков. Дело дрянь. Девушка вновь забывается, значит, есть ещё воспоминания, от которых её организм хочет избавиться. Хоуп вся в поту. В холодном. Ей холодно, так что пришлось накрыть ещё слоем одеяла, чтобы не дать ей окончательно замерзнуть. Девушка постоянно шевелит головой, ерзает всем телом на кровати, никак не может принять удобное положение и избавиться от зуда внутри. Её терзает. Смотреть больно, ведь она молча всё терпит, постоянно кусая себя за руки. Пришлось привязать к кровати ремнями, чтобы Эмили не нанесла себе увечий. Сейчас с ней работать опасно. Харисфорд в замешательстве. Прошло уже десять лет, а он так и не смог толком понять, каким образом её организм способен сам решать, что оставлять, а что — нет. Одно доктор знает точно — стираются только те воспоминания, которые вызывают у девушки сильные эмоции. Не важно положительные или отрицательные. Организм всё воспринимает враждебно, сражаясь за сохранение здравомыслия хозяйки. Это уникально, но пугающе.
— Доктор Харисфорд, — медсестра из регистрации примчалась сюда, потревожив размышляющего мужчину, чем вызвала его недовольство:
— Мэриша, иди на свой пост, — просит, продолжая следить за тем, как Эмили медленно «уплывает» в сон.
— Но, доктор, дело в том, что там в зале ожидания сидит человек, который спрашивал про вашу пациентку, — её слова привлекают внимание мужчины, и он, наконец, переводит взгляд на старую женщину в белой форме:
— Кто? — с непониманием щурит уставшие веки, пытаясь догадаться самостоятельно, но женщина пожимает плечами:
— Я не знаю. Он не назвал мне своего имени, но, узнав, что она здесь, заявил, что не уйдет, — по голосу ясно — нервничает. — Вот я и поспешила к вам.
Мужчина чешет легкую щетину пальцами, хмуро всматриваясь в пустоту перед собой, после чего медленно переводит взгляд на кофту, в которой засыпает Эмили, и вздыхает, решая немного переступить через полосу дозволенного:
— Предложи ему чай, — смотрит на удивленную Мэришу. — Пускай ждет вечера.
Жалость к самой себе — вот, что переполняет эту женщину. Ничего больше. Никакой любви к дочери, никакой чертовой заботы, даже ничего похожего, близко стоящего. Изабелл Хоуп жалеет только себя. Плачет о себе. Пьет, давясь своим горем, даже не подозревая, что является проблемой. Эпицентром. Зацикленная на себе. Исключительно. Глотает водку, сидя за столом на кухне. За окном уже темнеет, и зажигаются фонари. Женщина лишь нависает головой над столом, боясь, что может отключиться и упасть своим прекрасным лицом на рюмку. Ей нужно сохранить хотя бы внешнюю красоту. Оставить себе хотя бы это.
Ведь ничего у неё и нет на самом деле.
***
Почему именно сейчас я вспоминаю это?
— Дилан, неправильно, — женщина улыбается. Тепло, как она умела, и ещё раз показывает, как правильно держать гитару. — Ничего, мне тоже сначала непросто давалось, но у тебя получится.
Мальчик сидит у неё на коленях, хмуро смотря на музыкальный инструмент и частенько ругая его в мыслях, ведь понятия не имеет, почему она учит его этому. Его интересует только одно:
— Папа скоро вернется? — дергает натянутые струны. И не только гитары. Напряженная женщина выглядит мягкой и улыбается по-особому:
— Конечно. У него просто дела, — постоянно один и тот же ответ. Дилан привык слышать его, поэтому внутри проговаривает всё слово в слово, вновь принимаясь за инструмент:
— Я скучаю.
В глазах матери блеснула печаль, а голос стал тише. Гладит сына по волосам, вздыхая:
— Я тоже.
Смотрю на полную остывшего чая кружку, нервно стуча по ней пальцами. Отбиваю ритм той музыки, которую меня учила играть мать. И да, я ненавидел это дело, но всё равно эта мелодия осталась на слуху, и я невольно напеваю её про себя, когда нервничаю или сижу в ожидании. Она… Она успокаивает.