Узнав, что она вновь уснула, я все же последовал совету Макса и отправился в свою гостинцу, принял душ, сменил одежду и вновь вернулся в больницу. Медсестра отчиталась, что пациентка еще раз ненадолго приходила в себя и снова заснула. «Организму требуется набраться сил, чтобы выздоравливать», – пояснила очевидную истину девушка в белом халате.
Сидя у больничной койки, я погрузился в чтение досье, подготовленного Михаилом, о случившемся с ней, но всё, что ему удалось раскопать, содержало лишь куцые данные, говорящие о том, что отчаянной журналистке стала известна информация о неком человеке, имя которого было зашифровано, подпадающая под государственную тайну. Единственное, что несколько меня удовлетворило – приписка, гласившая, что после того, как из ресторана вывели посетителей, причастных к перестрелке выносили в мешках для трупов. О кудрявой девушке, которая была тогда с Аленой ничего не говорилось, её не существовало ни в одной из баз данных, к которым мог подобраться Михаил со своими связями и моим деньгами.
Не знаю, когда, но Алена вновь проснулась и молча смотрела на меня. Ей больше не требовался аппарат искусственного дыхания, и со стороны, возможно, казалось, что всё уже не так плохо, но я знал, какие дозы обезболивающих ей подают через капельницу, чтобы унять боль от ранения, и мне бы хотелось взять на себя эту боль.
Я придвинулся к ней ближе, и не в силах смотреть в глаза, испытывая безграничную вину, трусливо уткнулся в её постель, пока не ощутил, как она перебирает пальцами волосы.
– Прости меня, родная, – произнес совсем тихо, подняв голову. Сейчас её взгляд казался более осмысленным и живым, чем утром.
Алена с видимым усилием подняла руку и положила на мою щеку. Её ладонь была холодной, но все равно обжигала, и это заставляло моё сердце биться сильнее.
– Отпусти меня, Клим, пожалуйста. Я больше так не могу. Я больше не хочу иметь с тобой ничего общего.
Первый раз я вернулась в сознание вечером следующего дня после того, как загремела в больницу. А, может, это было два дня спустя? Запуталась. Вместе с сознанием вернулась боль, глушимая лекарственными препаратами, которая через гудение и дрожь всё равно пробивалась наружу.
Пожалуй, никогда я не чувствовала себя настолько паршиво. Тело было тяжелым и, казалось, не принадлежало мне, веки, словно налитые свинцом, было невозможно поднять, во рту – отвратительный привкус, который хотелось смыть, а в голове шумело, отчего я не могла сосредоточиться ни на одной мысли, – это всё, что я успела почувствовать, прежде чем снова провалиться в сон. Глубокий, густой, как кисель, который бабушка варила мне в детстве для крепости костей.
Но с каждым днем мое состояние улучшалось, а сознание прояснялось, и чем больше проходило времени, тем сильнее я понимала, что мне нужно бежать отсюда. Мне было невыносимо видеть и слышать Клима. Сейчас, когда казалось, что всё самое страшное позади, моё уязвлённое самолюбие и раненое сердце страдали куда сильнее, чем рана от огнестрела в грудной клетке – от нее хотя бы можно было найти обезболивающее. Тогда, в номере отеля, я уже не сомневалась, что от моей любви больше ничего не осталось, а сейчас, глядя на него, сидящего у моей постели, поняла, насколько глубоко я заблуждалась. Меня это злило, задевало и раздражало, и я вопреки голосу рассудка чувствовала всепоглощающую любовь к нему, которая продолжала разъедать меня, но рядом с ней призраком витала боль, причиненная его словами. Сколько еще раз он будет вытирать об меня ноги, пока не сравняет с землей?
– Можешь даже не мечтать об этом, этого никогда не будет, – отвечает Самгин на мою просьбу отпустить меня, тут же меняясь в лице, словно он не ожидал ничего подобного. К нему возвращаются прежнее упрямство и уверенность, пряча за ними уязвимость, которую на доли секунд мне удалось разглядеть.
У меня едва оставались силы держать веки открытыми, поэтому, с минуту пробуравив его гневным взглядом, я вновь уснула, чувствуя напоследок мягкий поцелуй на щеке. В ту ночь мне снилось, как дерзкий парень в кожаной косухе везет меня из московской больницы домой, укладывает в кровать под благодарные причитания бабушки и так же целует в щеку, как этот великовозрастный остолоп.
Силы потихоньку возвращались, хотя Клим продолжал находиться в моей палате и ухаживать за мной, едва ли не кормя меня с ложечки. Он окружил меня собой со всех сторон, замотал, словно в пуховое одеяло, больше похожее на смирительную рубашку, чтобы я не могла никуда деться от него. Чем больше проходило времени, тем сильнее мне хотелось биться лбом о мягкие стены, которые он возвел вокруг меня. Его нисколько не заботило, что я не хочу его видеть рядом с собой, он вбил себе в голову, что своим всепоглощающим вниманием сможет получить мое прощение, а на самом деле я только сильнее злилась.