Половой диморфизм, то есть различие между самцами и самками, очень развит у насекомых – больше, чем у млекопитающих и людей, – но что удивительно: моменты, привлекающие особей разного пола друг к другу, действуют и на нас, людей. В эстетическом, разумеется, смысле. Ведь любуемся же мы прекрасными бабочками, а похоже, что их окраска – орудие привлечения, хотя, правда, в мире животных все почему-то наоборот: самцы привлекательны, а самки скромны, но именно они, скромные, безжалостно выбирают… То же можно сказать о брачных нарядах птиц, рыб, пресмыкающихся. И о растениях! Ведь символ прекрасного для человека – цветок, но цветок, между прочим, прекрасен и ароматен не только для нас и, как ни обидно, в первую очередь не для нас, а для насекомых. Которые его опыляют. Казалось бы: какое эстетическое чувство может быть у мухи? Но для прекрасного цветка, увы, именно она, цветочная муха сирфида – или пчела, или бабочка, или шмель, – самый дорогой и желанный гость, переносящий пыльцу с тычинок на пестик… Как это ни странно, но чем больше думаешь, тем больше приходишь к мысли: прекрасное – это нечто привлекательное для живого вообще, какое-то объединяющее начало. И служащее для продолжения жизни. А что такое вообще жизнь? И зачем? Если бы кто-нибудь мог это со всей исчерпывающей полнотой объяснить…
И тут я вдруг встал, взялся за свой велосипед и, полный решимости, развернул его на сто восемьдесят градусов. Я решил возвратиться в Ростов! Эта идея четко выкристаллизовалась вдруг в какофонии мыслей и ощущений. Самое поразительное, что как только она оформилась, я успокоился вдруг и понял, это решение верное. Трудность только в одном: как объяснить свое возвращение в гостинице и что сказать Алику? Но это, конечно, детали.
И те двадцать с лишним километров, что я с трудом преодолевал в течение часа, теперь, по ветру, проскочил минут за сорок.
В гостинице я сказал:
– Здравствуйте. Я вернулся. Дело в том, что многое еще я у вас не досмотрел. Придется на день-два остаться.
Алику:
– Привет, Алик. Ты был прав – рановато я собрался. Знаешь, когда ехал, видел отличные улочки, церкви. Надо все это осмотреть и сфотографировать.
– Ну и правильно, – сказал он. – Я же тебе говорил. А с Нинкой я на сегодняшний вечер уже договорился. Ты же не хотел.
7
Танцплощадка летом в маленьком городке, да еще в парке, да еще если она вообще на весь город одна – центр отдыха молодежи, некий маяк и одновременно показатель здешнего уровня культурной жизни. Молодежи, во всяком случае. Конечно, она не самое большое завоевание цивилизации, и некоторые парни и девушки недолюбливают это не всегда организованное, не всегда культурное сборище. Но деваться некуда, общение с себе подобными необходимо, и в летний теплый вечер весьма нелепо сидеть в четырех стенах или одиноко бродить по скудновато освещенным улочкам. А последнее еще и не всегда безопасно.
Что касается Ростова, то танцплощадка, на которую я попал, – несомненно, центр. Это я понял сразу, как только оказался на ее прочном деревянном полу, за крепкой деревянной решеткой. Это было видно по тем сосредоточенным, тем заинтересованным, углубленным в происходящее лицам, которые были вокруг. Не часто увидишь людей, с таким восторгом отдающихся тому, что они делают.
Да, они отдавались всего-навсего танцам, но так… Когда я вошел, оркестр играл какой-то быстрый танец, и боже ж мой, чего они только не выделывали! Первая мысль была, что это какое-то смешное, хотя и очень пылкое представление, что они нарочно так – для смеха, но, приглядевшись внимательнее, я понял: ничего подобного. Лица, особенно у девушек, были вполне серьезные и сосредоточенные. Вообще здесь было больше девушек что-нибудь от шестнадцати до восемнадцати лет, редко старше. Они подпрыгивали, покачивались, вертелись, притопывали, изгибались, передразнивали друг друга, тряслись. Получалось у некоторых просто уморительно – не всякий актер мог бы сохранить столь вдумчивое выражение лица во время забавных телодвижений, – и смех просто душил. Но лишь в первый момент. Потому что через некоторое время становилось ясно: все это очень серьезно и смех неуместен.