Я этого не ожидал, но теперь пришлось двигаться дальше. Шесть месяцев я жил в отеле Нью-Йорка, пока Сьюзен с детьми не смогли переехать ко мне (и мы купили дом во Франклин-Лейкс, Нью-Джерси). В New York Life мы создали дочернюю компанию NYLCare Health Plans для группы работы с бизнесом, и я начал закрывать одни подразделения, продавать другие и улучшать работу в целом. Многие показатели были раздуты, и моей задачей было с этим разобраться. Мне приходилось сокращать сотрудников, а иногда увольнять их за то, что они не справлялись с работой. Все были настороже. Когда я шел по коридорам, я иногда говорил: «Головы на пики», имея в виду, что, если что-то пойдет не так, чью голову я надену на пику? У некоторых моих коллег были куклы Дарта Вейдера, которые воспроизводили голос злодея и мелодию песни, и они в шутку включали их, когда я проходил мимо.
Не могу сказать, что был в восторге от сравнения с Дартом Вейдером, но если оно возникло, то служило своей цели. И наши усилия увенчались успехом. Мы достигли целевых оборотных целей, и в 1998 году «Этна» приобрела Nylcare Health Plans за 1 миллиард долларов наличными плюс прибыль.
У меня не было причин сомневаться в ценности моего стиля управления без перчаток. Но как только я попал в аварию на лыжах, физическая часть моей личности – пугающая часть – исчезла. Моя шея перестала быть прямой, мое плечо стало согнутым, а левая рука ослабла, атрофировалась и висела на боку, ограниченная в движениях. Теперь я был «идеальным типажом» только для тех, кто искал пример тяжелораненого, не сумевшего исцелиться.
… … … … … … … … … … … … …
В одночасье все мое представление о себе исчезло, самодовольная аура осталась лишь воспоминанием. Как будто меня пнули по зубам, заставив выплюнуть весь нарциссизм.
… … … … … … … … … … … … …
Это было бы неплохо, если бы я не потерял уверенность в себе. Я не мог больше войти в комнату и вызвать уважение. Я должен был заново найти себя и физическое переосмысление было лишь частью задачи.
Я все еще испытывал жгучую боль в руке, но благодаря краниосакральной терапии смог, по крайней мере, начать процесс исцеления. Поначалу, после травмы, мой мир был мал. Могу ли я сеть прямо? Могу ли я лечь? Могу ли я надеть рубашку, завязать шнурки или держать телефон, и могу ли я сделать все это без боли? И когда моя следующая таблетка? После того как я избавился от обезболивающих (что не получалось до 2006 года), моя левая рука все еще безжизненно висела на боку, по-прежнему согнутая в локте. Но у меня, по крайней мере, была ясная голова, и я мог овладеть многими базовыми навыками, например, стал одеваться самостоятельно. Мне стало интересно, какую часть своей прежней жизни я смогу вернуть.
Оказалось, все не так уж плохо. Я придумал, как снова ездить на велосипеде, и на мотоцикле – на первом я проехал по Европе в течение четырнадцати дней, покрыв тысячу двести миль. И велосипед, и мотоцикл были сделаны на заказ, со специальными рулями, тормозами, сиденьями и другими приспособлениями. Я больше не мог брать собаку на реку и ловить рыбу нахлыстом в одиночку. Но если бы я взял кого-нибудь другого и привязал свою удочку по-новому, я все равно мог бы ловить рыбу.
Жизнь теперь представляла собой череду переосмыслений, но некоторые части моей жизни нельзя было переосмыслить заново. Одной из них была игра на пианино.
В детстве я брал уроки, играл Бетховена и Моцарта, но больше всего мне нравилось играть в соседнем баре, когда я стал постарше. Я курил сигареты, получал бесплатно Budweiser с длинным горлышком и предлагал посетителям дать мне тему, чтобы я рассказал анекдот: даже самые неудачные вызывали смешки. Но в основном я пробегал пальцами по клавишам, играя мелодии шоу или топовых хитов, или что-нибудь еще.
… … … … … … … … … … … … …
Есть те, кто играет на пианино, а есть пианисты. Те, кто играет на пианино, исполняет мелодии, но пианисты становятся частью инструмента.
… … … … … … … … … … … … …
Это отношение, гештальт, нечто, что превосходит свойства инструмента и поднимает музыку на другой уровень. И в этих шумных, дымных берлогах моей юности именно так я себя и чувствовал.