Прокурор 15.XII переслал жалобу судей на о. Илиодора в епархиальный суд. Консистория постановила назначить формальное следствие, однако преосв. Гермоген счел, что с его протеже довольно будет и двух следствий за год, и ограничился назначением дознания, отметив, что «обвинения как иеромонаха Илиодора, так и других священников за последнее время при достаточном обследовании их оказываются совершенно ложными или составленными на основании газетных сообщений». Произведенное дознание было переслано в Тульскую духовную консисторию, оттуда назад в Саратовскую и 24.V.1911 представлено на архипастырское благоусмотрение. 1.IX.1911 Никитин доложил обер-прокурору, что еп. Гермоген доселе не возвратил в консисторию этот рапорт.
Решение судиться
Таким образом, поначалу о. Илиодор видел в судебной тяжбе лишь способ наставить своих врагов на путь истинный и только с этой целью шел в суд. Но в 1910 г. взгляды иеромонаха изменились. На пике своего противостояния с царицынским обществом, когда купцы и городская Дума ходатайствовали о переводе слишком красноречивого проповедника, а газеты особенно беззастенчиво его травили, о. Илиодор решил последовать давнишнему совету властей и обратиться за защитой в суд. Последней каплей стали газетные статьи о связи между поджогами лесных складов и проповедями иеромонаха, а также обращение биржевого комитета к министрам тождественного содержания.
12. VI о. Илиодор подал следователю два прошения с жалобами одно на Булгакова, другое на Жигмановского. Первое касалось статей на упомянутую тему, второе — совсем на другую, о его судебных делах. Но оба прошения содержали одинаковое выражение: привлечь названного редактора за клевету «к самой строго законной ответственности».
На следующий день в проповеди, произнесенной на «Вор-Горе» по случаю закладки храма, священник объявил, что отныне будет судиться с клеветниками.
Не надеясь запугать врагов судебными процессами, о. Илиодор таким путем лишь хотел устроить демонстрацию.
«Перед клеветниками никогда не оправдаешься: на место одной клеветы они возведут десять.
Нет, я хочу доказать высоким людям, что совет их обращаться пастырю Церкви в суд сводится к абсурду».
Для вящей наглядности о. Илиодор не скупился на прошения и с тех пор стал подавать их суду чуть ли не после каждой враждебной газетной статьи. Вскоре дела о клевете, возбужденные по жалобам священника против редакторов, исчислялись уже десятками.
«Мною возбуждено в данный момент около 50 судебных дел, скоро их будет 100, потом 200, 300 и т. д. В конце концов у меня будет столько судебных дел, что я принужден буду прекратить службу в храме, прекратить проповеди, прекратить помощь обездоленным, а лишь буду ходить по судам и обвинять клеветников.
И вот, быть может, тогда только поймут высокие люди, что пастыря Церкви нужно оградить другими мерами от ложных наветов и додуматься обеспечить свободные условия его проповеднической деятельности».
Кроме редакторов, о. Илиодор подал также жалобы на биржевой комитет, гласных городской Думы, жену лесопромышленника И. В. Максимова и др..
По-видимому, ему и в голову не приходило, что исход этих судебных процессов может оказаться не в его пользу. В суд он шел «с верой и надеждой», не сомневаясь в его справедливости.
С этим судебным периодом Сергей Труфанов связывает утешительную телеграмму от брата Григория, датируя ее почему-то апрелем 1910 г.: «Царицын Ерманаху Лиодору. Светильник во мраке светит. Его свету тьма мешает. Злой язык — грош, похвальба — копейка. Радость у престола здесь».
Лиц, с которыми судился о. Илиодор, обыкновенно защищал присяжный поверенный Н. Е. Федоров, сделавший судебную борьбу с иеромонахом как бы своей специальностью. Потом о. Илиодор узнал любопытные подробности биографии этого адвоката: бывший член революционной партии, он однажды в камере городского судьи 1-го участка как бы нечаянно застрелил городового и с тех пор платит пенсию вдове.
Когда о. Илиодор судился с гласными, защитниками обвиняемых были Федоров и Перфилов, уже работавший с илиодоровскими судебными тяжбами. Именно Перфилов в прошлом году отстоял Синельщикова.
Этот адвокатский дуэт о. Илиодор сравнивал с первосвященниками Анной и Каиафой. Особенно неприятен был один, который держал себя перед ним «вызывающе дерзко, нагло глядел, не спуская глаз, и во взоре его светилось нахальство и бесстыдство. Он с презрением поворачивался к священнику спиной, потрясал в воздухе кулаками и стучал ими по столу».
Когда Федоров назвал о. Илиодора просто «Илиодором», тот попросил судью «оградить его от оскорблений». Адвокат, в свою очередь, ответил, что пусть тогда и оппонент не называет его «он». Иеромонах деловито выяснил фамилии обоих защитников. «Наконец-то познакомились!» — одобрил голос из зала.
Затем Федоров защищал Дарью Шевченко в уездном съезде, где произнес перед судьями прочувствованную речь: «Тяжелое чувство у меня на этом суде…», и редактора Булгакова.