Да, в светлой печали – не все еще пропало. Так вот печаль настолько вышла из моды, что талантливая Элла Крылова – я ей послала это стихотворение, – не случайно назвала его романсом. А еще, кстати сказать, когда я думаю о религиозности Пушкина, то меня в том, что он религиозен, убеждает не столько стихотворение «Отцы пустынники и жены непорочны», и не все прочие изыскания, а строка «Печаль моя светла», ибо именно верующий так скажет. Ну я вижу, что сумбурно, незаметно для себя, я уже начала писать ту страничку-полторы, которые у меня просят. Но вряд ли кому в редакции может прийти, что свою «тронную речь» я назову «Печаль». Так или иначе, моя доченька, снова ты издалека приходишь мне на помощь. ‹…›
С Новым годом, мое солнышко! Еще и еще молю Бога послать тебе покоя и воли. А правды на свете и вправду, видимо, нет. ‹…› Сейчас 23 часа, только что Семена напоила реланиумом, и теперь могу тебе писать, время от времени заглядывая и прислушиваясь – не бредит ли. Сегодня он мне пожаловался, что видел кошмарный сон, – и дрожу, и боюсь бреда. Но думаю, – не повторится. Семен хочет пробыть дома до конца февраля, ему страшно сейчас возвращаться туда, где ему целую неделю было так ужасно. Мне жаль его, что он боится того, чего я боюсь со своих 33 лет. ‹…›
Деточка, я тебе, кажется, сообщила по телефону, что приезжал Комаров (Пушкинский фонд) по поводу издания Гильгамеша и за моей книгой – прочесть. Я, дура, его еще по телефону предупреждала и при встрече, что в книге совершенно не уверена. На что он мне с большим сомнением ответил: «Музыка и берег» – такой шедевр, что я вас понимаю, после такой книги страшно писать еще книжку. И все же, полный сомнений, попросил дать ему «При свете снега» с собой в Питер, дескать, быстро прочтет и в понедельник или во вторник мне позвонит и честно скажет. ‹…› И вдруг часа два тому назад позвонил Комаров: «Инна Львовна! Книга потрясающая, потрясающие тексты, я аж подзалетел, читая! Книга другая по сравнению с той, но ничуть не хуже! Потрясающе!» Я была ошеломлена. Короче: он хочет издать «При свете снега» к моему дню рождения, а м.б., и раньше. Ему показались не подходящими к этой книге 4–5 стихотворений, но и это он со мной при встрече обговорит.
Доченька! Сейчас уже около 12 ночи. Я уже минут пять сидела возле Семена, тихо, но мне показалось, что он еще не заснул. Пойду еще посижу, а потом, минут через 15, вернусь в свою комнату, еще немного попишу тебе, вновь навещу Семена, а там, даст Бог, и сама улягусь. Леночка, я уже вернулась к компьютеру. Честно говоря, за день очень устаю, а уж по поздним вечерам (с 11 до часу) в таком страхе сижу в кресле возле Семена, что передать невозможно. Но постепенно этот страх мой пройдет, ведь к бреду нет пока никаких серьезных оснований. ‹…›
Мне очень понравилась твоя мечта попутешествовать, отдохнуть, развлечься, расслабиться. И надо осуществить эту мечту. Не стоит думать о помощи папе или мне. Папе, слава Богу, ты достаточно хорошо помогаешь деньгами. А мне – звонками. И этого достаточно, слышать твой голос – непередаваемое счастье для меня. ‹…› А стрельба опять возобновилась. Пойду к Семену в комнату, правда, он не слышит и не испугается. Да и я не испугана, а как-то странно чувствую себя, т. е. моя постоянная тревога за вас словно бы удесятерилась. А ведь вы так далеко от метро «Аэропорт»! Но не подумай, что это мой материнский бред. Вот снова дали очередь и замолкли. Если была хоть какая-либо возможность вылететь к тебе, к вам! И войну вместе пережить, и очень хочется посмотреть кафе, которое расписала Маня. Да и на саму Маню, ой как хочется насмотреться! И Федю увидеть, и его театр, и его клоунские номера с игрой на всех инструментах! Но как оставить Семена, который стал мне моим самым младшим ребенком? Никак! ‹…›
Указатель имен
Аверинцев Сергей Сергеевич (1937–2004), филолог, культуролог, историк культуры, философ, литературовед, библеист
Аверьянов Виталий Владимирович (р. 1973), православный публицист и писатель, философ
Агнон Шмуэль Йосеф (ШаЙ) (1887–1970), израильский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе