– Да пожалуйста. – От ветра Сэв легко отмахнулся. – Сам потом приползешь молить о помощи.
На этом Адель толкнула его в портал, и оба исчезли.
Я наконец выдохнул и перевел взгляд на Нила. Он по-прежнему лежал на полу и был страшно бледен. Что-то еще меня в его облике смущало, но я не мог понять что.
Он вошел в мою спальню без приглашения. Он не приносил клятв. Даже такой слабый, больной, он был опасен – сегодняшнее утро меня кое-чему научило.
Чему меня научит сегодняшний полдень – так это носить в кармане мел. Я был еще не настолько опытный волшебник, чтобы без размышления вспороть свое запястье кинжалом и рисовать кровью. Ах да, еще требовалось вспомнить хотя бы одну запечатывающую схему. Шериада показывала мне их штук десять, и они даже чем-то различались, кроме рисунка…
Мел нашелся на столике рядом с креслом – наверное, Адель оставила. Я вдохнул поглубже и стал рисовать свою пентаграмму. Это оказалось куда сложнее, чем стирать чужую.
Когда получилось хоть что-то пристойное, я шагнул внутрь, держа наготове кинжал. Моя схема не должна была мне навредить, но все равно было страшно. Я также понимал, что Нил, возможно, притворяется.
Но он лежал очень уж тихо и дышал странно – через раз. Поколебавшись, я позвал:
– Ори?
– Да, господин. Позвольте спросить: двое ваших гостей ушли. Накрыть стол к обеду только для вас или они еще вернутся?
Я покачал головой:
– Не вернутся. Ори, принеси, пожалуйста, аптечку. Она… где-то здесь была вроде бы.
Следовало самому помнить, где и что лежит. Но у меня отродясь не было столько вещей – я просто не привык, что в них можно потеряться.
Аптечка нашлась в нижнем ящике прикроватной тумбочки: резная шкатулка с отделениями, которые Ори подписал для меня на языке Острова. Надписи Шериады никуда не годились, и в этом я еще позавчера убедился.
Положив передо мной – за пределами схемы – аптечку, Ори спросил:
– Господин, я вам еще нужен?
– Ори… он действительно был здесь до того, как пришли Адель с Сэвом?
– Да, господин.
– А ты?.. Он тебе ничего не сделал?
– Нет, господин, что вы, – улыбнулся он. – Я всего лишь слуга.
«Кому я нужен?» не было произнесено, но я понял. Действительно, по философии Нуклия Ори – человек и уже поэтому слаб. Он ни на что не претендует. Возможно, даже достанется как трофей победителю.
Теперь я ненавидел этот цветочно-конфетный мир с его сломанной моралью.
Поклонившись, Ори ушел накрывать на стол, а я выложил из аптечки пару флаконов. Один пах так резко, что напоминал нюхательную соль, которая одно время была в моде у наших дам. Второй, если верить надписи, был тоником.
Пахучий флакон произвел ошеломительный эффект. Нил содрогнулся так, что я подумал, у него припадок. И не успел испугаться, как из-за его стиснутых зубов пошла пена, а он сам забился на полу так, что я заволновался, как бы он себе что-нибудь не сломал. Когда до меня дошло, что это всего лишь эпилепсия, а не чудо-флакон или моя схема виноваты, Нил уже успокоился. Припадок длился каких-то пару минут, я раньше подобное уже видел: камеристка у Лавинии страдала от того же недуга. Уволить ее графиня почему-то отказывалась, уверяя мужа, что это не болезнь и врачам виднее. Рай заранее предупредил, когда я только переехал в поместье, что она может свалиться где угодно, но обычно вечером, так что свидетелями станут разве что слуги. И если свалится – это только выглядит страшно, поэтому нужно бедняжку удержать, чтобы она ничего себе не разбила.
Пару минут спустя Нил открыл глаза – мутные, сонные, почти стеклянные. Я отпрянул от схемы. Но он лишь смотрел, сначала не узнавая. Потом попытался отползти. Однако, как и камеристка, после припадка он был слаб.
Понимая, что, скорее всего, совершаю ошибку, я протянул ему воду, в которую капнул из флакона с тоником. Инструкция на нем советовала как следует развести содержимое водой.
Нил попытался отползти еще дальше.
Тогда я устроился у края схемы и как мог спокойно сказал:
– Я не желаю тебе зла. Это тоник. Вот этот, – я показал ему флакон. – Выпей, тебе должно стать легче.
Он, тяжело дыша, смотрел на бокал – его я поставил на схему так, чтобы он мог дотянуться. Но Нил зачем-то принялся ощупывать свои руки – медленно, короткими движениями, – как механическая кукла, у которой кончился завод. За руками последовали ноги, грудь и шея.
Закончив, он поднял обескураженный взгляд и тихо, почти шепотом спросил:
– Где печать?
– Какая печа..? А! – вырвалось у меня. – Я же сказал, что не желаю тебе зла. Никакой печати нет и не будет.
– Не будет? – заторможенно повторил он.
– Не будет.
– Почему?