Миша замолчал, пытаясь самостоятельно определить ход ее мыслей и понять столь нелогичный, с точки зрения человечности, вывод, но не успел. Дорога резко свернула вправо, и в ее конце показалось грязно-желтое двухэтажное здание, которое когда-то окружал монументальный, а ныне совсем разрушенный, кирпичный забор.
– Наверное, это оно и есть, – объявил Миша, прекращая бесполезную погоню за Олиными мыслями.
Издали дом казался мертвым. Ни в окнах, ни во дворе ни малейшего движения; даже ветер каким-то непредсказуемым образом обходил это место. Оля вглядывалась в массивные стены, словно пытаясь проникнуть за них силой взгляда, и почувствовала, что не может оторваться. То ли от напряжения, то ли в результате какого-то оптического эффекта, здание будто стало принимать совсем другой вид. Отсутствовавшие кирпичи вновь возникали на своих местах, ретушировалась отвалившаяся штукатурка, а цвет здания приобретал голубоватый оттенок, становясь праздничным и радостным. Забор также обретал былые формы – кирпичи запрыгивали друг на друга, как странные бесхвостые звери с квадратными мордами, сначала скрыв поросший жухлой травой двор, потом окна первого этажа…
Оля зажмурилась и несколько раз мотнула головой. Мгновенно «ремонтные работы» прекратились. Забор снова обрушился, превратившись в груды строительного мусора, а куски штукатурки бесшумно поползли со стен, открывая прежние уродливые пятна. Оля не стала обсуждать с Мишей увиденное, потому что по всем известным законам подобное явление просто невозможно, если, конечно, не рассматривать симптомы, изложенные в такой малоприятной науке, как психиатрия.
Машина, тем временем, уже остановилась возле облезлой двери, к которой вело полуразрушенное крыльцо. Спускаться по таким ступеням старикам и инвалидам, казалось, явно не под силу – наверное, здесь должен был быть другой вход.
Миша курил, оглядывая строение и наконец не выдержал:
– Ну что, Ольга Викторовна, пойдемте? Хотя, честно говоря, мне здесь не нравится. Причем, не могу объяснить, чем именно. Скорее всего, ощущение… нет, не смерти. Смерть – это кладбище, холодное и равнодушное. А это… ощущение какой-то прожитой жизни. Вроде, она еще есть и ее уже нет…
Оля подумала, что, может быть, он тоже видел, как дом «молодеет» на глазах? Хотя нет, этого никто не мог видеть, потому что никому не дано заглянуть в чужую голову.
– Пойдем, – Оля открыла дверцу, и сразу услужливый ветерок принес специфический запах грязного белья, вареной капусты и еще чего-то, что Оля б определила одним словом – старость.
– Неужто и внутри так воняет? – Миша брезгливо сморщился, – надеюсь, мы тут долго не задержимся.
Оля промолчала, потому что запах, каким бы неприятным он ни был, не мог являться препятствием для работы. Без готового материала она отсюда не уедет.
Миша взобрался на развалины крыльца и толкнул дверь. К Олиному удивлению она открылась. Пришлось взять валявшийся рядом кусок доски и по нему, как по мостку, тоже подняться наверх – оставить каблук среди кирпичей совершенно не входило в ее планы.
Низкий полутемный коридор оказался выкрашен в казенный темно-зеленый цвет. Отвратительный запах сделался настолько сильным, что Оле потребовалось несколько раз судорожно сглотнуть, подавляя рвотный рефлекс.
– Веселое местечко, – заметил Миша, – как там поется «…старикам везде у нас почет…»
Его голос гулко отозвался в пустом коридоре. Другими и единственными звуками были скрип половиц и стук Олиных каблуков. Миша сразу направился к двери с табличкой «Директор», но она оказалась заперта, как и несколько других, безликих и обшарпанных, расположенных по той же стороне.
– Странно, – Миша остановился, – время рабочее. Почему нигде никого нет? Может, персонал тоже умер?
По интонации Оле показалось, что он просто боится.
– В таком случае, почему нет трупного запаха? – спросила она резко. То, что чувство страха присуще всем, вполне естественно, но мужчина демонстрирующий его женщине, в Олином представлении, мгновенно терял свою сущность.