Я уступил, ее настояниям, не смотря на тайные движения сердца, как, будто предсказывавшие мне печальную катастрофу. Я вышел, с намерением попросить двух, или трех, лейб-гвардейцев, с, которыми сблизился благодаря Леско, чтоб они взялись задержать Ж. М. Я только одного из них застал дома; но то был человек предприимчивый; едва узнав в чем дело, он поручился за успех, он потребовал с меня всего десять пистолей, чтоб заплатить трем гвардейским солдатам, которых хотел взять под свое начальство. Я просил его не тратить времени задаром. Он собрал их меньше чем в четверть часа. Я ждал у него на квартире, и когда он воротился со своими товарищами, я их сам свел на угол улицы, по которой Ж. М. должен был непременно пойти, возвращаясь к Манон. Я просил их не обращаться с ним дурно, но сторожить его до семи часов утра так, чтоб я был уверен, что он от них не ускользнет. Она, мне сказала, что намеревается свести его в свою комнату и заставить его раздеться и даже улечься на свою постель, между тем как он с тремя храбрецами станет всю ночь пить и играть в карты.
Я оставался с ним до тех пор, пока заметил, что идет Ж. М.; тогда я отошел на несколько шагов в темное место, чтоб быть свидетелем сцены столь необыкновенной. Лейб-гвардеец подошел к нему с пистолетом в руке, и вежливо объяснил, что ему не нужны ни его жизнь, ни его деньги, но что если он окажет малейшее сопротивление и не последует за ним, или вскрикнет, хотя и не громко, то он ему размозжит череп. Ж М., видя, что с ним трое солдат, и без сомнения опасаясь пистолетного пыжа, не оказал сопротивления. Я видела, как, его повлекли, как агнца.
Я тотчас же воротился к Манон, и чтоб уничтожить у слуг всякое подозрение, входя объявил им, что нечего ждать г. де-Ж. М. к ужину. Что встретились дела, задержавшие его помимо воли, и что он просил меня пойти и извиниться перед ней и отужинать с нею, – на что я смотрю как на великую милость у такой прекрасной дамы. Она очень ловко поддержала меня. Мы сели за стол. Мы важно заседали, пока лакеи нам прислуживали. Наконец, отпустив их, мы провели один из самых прелестных вечеров в нашей жизни. Я потихоньку приказал Марселю нанять фиакр и велеть, чтоб завтра в шесть часов утра он была уже у подъезда.
Между тем, наш злой гений устраивал нашу гибель. Мы были в бреду удовольствия, а меч уже висел над нашими головами. Нить, его поддерживавшая, готова была лопнуть. Но для того, чтоб все обстоятельства нашей гибели стали понятны, требуется объяснить ее причину.
Ж. М. в то время как был задержан лейб-гвардейцем, шел в сопровождении лакея. Этот молодец, испуганный тем, что случилось с его барином, побежал назад, и первое, что уделал ради его выручки, известил старика Ж. М. о том, что случилось.
Такая неприятная весть не могла, его не растревожить. У него был, всего один сын, и для своих лет он был человек чрезвычайно подвижный. Сперва он спросил лакея, что делал его сын все время после обеда; не поссорился ли с кем-нибудь, не принял ли участия в чужом столкновении, не был ли в каком подозрительном доме. Лакей полагая, что его барин находится в крайней опасности и воображая, что для того, чтоб оказать ему помощь, не следует ничего скрывать, объяснил все, что знал о его любви к Минин, и о том, как он для нее потратился; о том, как он провел дома послеобеденное время почти до девяти часов как вышел и о несчастии, случившемся на обратном пути. Этого было достаточно, чтоб отец заподозрил, что его сын поссорился с кем-нибудь из-за любви. Хотя было уже, по меньшей мере, половина одиннадцатого, он не задумался тотчас же отправиться к г. начальнику полиции. Он попросил его послать особые приказы всем обходам и, потребовав, чтоб ему дали взвод солдат, сам направился в ту улицу, где был схвачен его сын. Он посетил все места, где надеялся встретить сына, и, не открыв его следов, приказал, наконец, вести себя в дом его любовницы, куда, как он думал, сын уже мог вернуться.
Дверь в нашу комнату была затворена, и я слышал, как постучались у подъезда; он вошел в сопровождении двух стрелков и, бесполезно справившись о том, что сталось с его сыном, вздумал посмотреть на его любовницу, не удастся ли добиться от нее какого либо сведения. И вот он, в сопровождении стрелков, входит в комнату; при его виде у нас застыла кровь. «О, Боже! это старый Ж. М.», – сказал я Манон. Я бросился к шпаге. К несчастию она запуталась в перевязи. Заметив мое движение, стрелки тотчас же подошли, чтоб схватить меня.
Хотя Ж. М. и был смущен этим зрелищем, но тотчас же узнала меня. Узнать Манон ему было еще легче.
Или это обман глаз? – важно сказал он, – или я вижу кавалера де-Грие и Манон Леско?
Я был в таком бешенстве от стыда и огорчения, что ничего не отвечал. Он, по-видимому, некоторое время переворачивал в полове разные мысли, и они точно сразу воспламенили его гнев.
А! несчастный! – вскричал он, обращаясь ко мне, – я уверен, что ты убил моего сына!
Это оскорбление сильно задело меня.