Только после возвращения домой с концерта Нóга вдруг забеспокоилась, что назавтра, среди предотъездной суматохи, сопровождающей, как известно, все связанное с предстоящим длительным путешествием, она не найдет достаточно времени, чтобы должным образом попрощаться с матерью. Времени для этого в Израиле оставалось совсем ничего, но она знала, что остающаяся в одиночестве мать рада будет в любое время суток услышать ее голос, даже если для этого придется ей проснуться. Но звонки в Иерусалим оставались безответны, давая повод для нового беспокойства. Не были ли все наши действия, связанные с переездом, поспешны и необдуманны? Она позвонила брату, спящему обычно мертвым сном, и ее невестка Сара, которая, как истинный художник, использовала эти предрассветные и тихие часы для создания самых эксцентричных своих картин, взяла трубку и успокоила ее:
– Где мама? Нет, она не исчезла. Она здесь, у нас. Спит вместе с ребятами у них в комнате. Приехала к нам позавчера… Думаю, потому, что соскучилась по малышам… Ну и потому, конечно, что тревожилась.
– Тревожилась? О ком? Или о чем?
– Трудно сказать, – отвечала Сара. – Может, о себе самой. А может, о тебе…
– Обо мне? С какой стати?
– Неясно. Из-за этого твоего путешествия, может быть. Подожди, сейчас я ее разбужу. Она будет просто счастлива услышать твой голос, а ты заодно поймешь, что именно беспокоит ее.
– О, нет… Не надо, не надо. Не буди ее…
Но она была польщена:
– Я хотела только попрощаться с ней. Но если она все еще будет здесь, то завтра утром…
– Будет она здесь, будет, будет. Похоже, что она вовсе не торопится вернуться в Иерусалим.
– В таком случае я позвоню ей перед самым вылетом в Японию.
– Япония… Япония, – и невестка Нóги вздохнула. – Великолепно… Как я завидую твоей свободе.
– Не преувеличивай, дорогая. Здесь нет ничего общего со свободой. Обычная жизнь профессионального музыканта, по которой я так изголодалась. Что правда – то правда.
– Но, в конце концов, у тебя есть оркестр, который может утолить твой голод. А я здесь совершенно одна, всю ночь сражаюсь со своими неутолимыми амбициями художника.
– Зато у тебя есть твои дети. И разве это не делает тебя счастливой?
– Делает. К сожалению – не всегда. Но даже когда такое случается, спокойствия это не приносит. И расслабиться я не могу даже на минуту.
Нóга почувствовала себя виноватой. Ведь из-за того, что она так увлеклась съемками в массовках, она не сумела должным образом помочь своей невестке.
– Может быть, – издалека сказала она, – после того как мы вернемся из Японии, вы сумеете организовать себе хоть ненадолго путешествие сюда, ко мне. Если не получится приехать вместе с Хони – приезжай одна, а Хони и мама присмотрят за детьми.
– Спасибо, милая. Но с тех пор, как твоя мама отказалась от возможности расстаться с Иерусалимом, она тем самым лишилась реальной возможности помогать нам.
После того как трубка была повешена, Нóга долго не могла уснуть. Магические соблазны и возможности необыкновенной кровати лишь погрузили ее в легкую дремоту – иллюзию настоящего, требовавшегося ей сна, и ей пришлось принять таблетку снотворного, после которой, как она надеялась, ей удастся проснуться освеженной, готовой к путешествию в далекую страну, в которой ей доведется – или не доведется – показать себя.
Под влиянием таблетки она, в конечном итоге, погрузилась в глубокий и крепкий сон, в котором внезапно встретила своего отца, который с момента смерти ни разу не являлся ей в сновидениях. Но здесь – вот он был здесь, непринужденно лежа в электрифицированной кровати, нимало не смущенный тем фактом, что она была установлена после его смерти. Но и сама она – находилась ли она в той детской комнате, в которой ей всегда было так хорошо? Одна за другой волны сновидений захлестывали ее, перенося то в одно, то в другое знакомое ей место, они менялись, словно изображения на экране телевизора, так поразившие и покорившие некогда сердца двух маленьких мальчиков. Да и вся квартира была неузнаваема, словно по ней прокатилось цунами, и только одно казалось незыблемым: в середине гостиной высилось неправдоподобно мощное дерево никогда не виданной ею породы, просунувшее толстые ветви наружу сквозь распахнутое окно, оказавшееся в стене в том месте, где его никогда не было.