Если теперь, когда мы приближаемся к концу жизненного пути Констанция, обратиться к его личности,561
то лестного о нем можно сказать очень мало. Он не был ни приятен, ни значителен, но следует признать, что репутация его была сильно опорочена и что во многом вынесенный ему приговор несправедлив. Беспристрастное рассмотрение найдет следы его весомого вклада в сферу как государственной, так и религиозной жизни и скажет, что он был лучше большинства правителей того безрадостного столетия. Его личная жизнь была абсолютно чиста. Не то чтобы он просто воздерживался от безумных излишеств, но он был умерен, жил честно и строго, в этикете был ограниченным человеком, но нравственно оставался безупречным. В военном [MH. III163] отношении он не был трусливым мошенником, был усердным наездником и хорошим стрелком, лучшим военным, нежели все остальные потомки Константина. Его достижения на ниве образования были невелики; он был очень посредственным оратором, но зато ортодоксальным теологом, ревностным и догматичным. Все это не особенно привлекательно, но, по крайней мере, у него было сильно развито чувство долга. Основная мысль, которой он был в высшей степени одержим, была мысль о принципе законности, и примечательно, что этот принцип получил распространение во всей семье, даже у так непохожего на него племянника и преемника Юлиана. Этот последний также находился в плену фамильного чувства законности, свойственного всему роду Константина.Конечно, когда Констанций в сильно преувеличенном представлении о своей особе зашел так далеко, что, например, в военных сводках с полей сражений на Рейне приписал все успехи себе, то это было доведением идеи самодержавия до абсурда. С этим непомерно развитым чувством собственной значимости рука об руку шло глубокое недоверие к своим приближенным и прежде всего к наследникам. Касательно Галла мы видели результаты этого, безусловно, вполне заслуженного недоверия, но и Юлиану он доверял так же мало. Он с неохотой признал его последним из рода. По причине бездетности Констанция и после убийства всех остальных родственников дом Константина держался только на этом последнем представителе. Все это, естественно, не могло внушить ему большого доверия. Его [MH. III164
] офицеры также страдали от этого недоверия к лучшим мужам и от его готовности поверить любой клевете. Шпионаж процветал.На публике он держался с большим достоинством и отличался хорошими манерами. Повернуть голову в сторону или сплюнуть он счел бы прегрешением против хороших манер, которые хотел бы видеть у себя.562
Тем не менее такой аскетизм в жизни производил впечатление, будто у Констанция дела идут лучше, чем у его несравнимо более способного преемника. Это клевета, когда о Констанции говорят, что он был ко всему равнодушен. Его супруга, прекрасная и умная Евсебия, оказывала на него влияние, но, конечно же, когда в игру вступали династические мотивы, ее влияние прекращалось.563Следует признать, что он, несмотря на целый ряд крупных поражений, все-таки держал в узде персов и, несмотря на свою ортодоксальность, твердой рукой укротил иерархию. Язычество его преемника для освобождения церкви сделало больше, чем христианство Констанция. Оно еще раз, как мы уже говорили, объединило всю Империю. На собственно власть это оказало меньшее влияние, чем можно было бы предположить; для этого бюрократия была уже слишком сильна. Верхушка изменилась, чиновники, praefectus praetorio и другие остались.После того как закончилась борьба с Магненцием, Констанций отправился в Галлию, где провел собор в Arelate (Арль),564
но не мог долго оставаться там, поскольку движения [MH. III165] на Дунае требовали его присутствия. В войнах Магненция был разрушен весь Ьлан обороны Рейна. После ухода Констанция алеманы наводнили Галлию, а это повлекло за собой ужасные последствия. Города по большей части, естественно, были защищены стенами,565 поскольку в целях осады алеманы не перебирались и не могли перебраться через них; однако равнинную часть страны они основательно разграбили, угрожая поджогами. К тому же вновь возродились к жизни банды Bacaudae.