Случай был вызывающим потому, что городской префект после консула был высшим сенаторским должностным лицом столицы и отвечал именно за поддержание покоя и порядка, в широком смысле слова, он был также апелляционной инстанцией для рабов, подвергшихся издевательствам. В изложении Тацита приведена решающая аргументация строгого применения действующего права видным юристом Гаем Кассием Лонгином: «Должны ли мы собирать доказательства по тому делу, по которому мы уже приняли решение? Однако предположим, что мы вынесли решение по нашему случаю, не принимая во внимание более закон. Верите ли вы, что раб задумал план убийства, не произнеся ни одного угрожающего слова, не обнаружив невольно своего намерения? Но мог ли он действительно не выдать себя, мог ли он без ведома других достать оружие, мог ли он миновать стражу, мог ли он открыть дверь спальни, зажечь свет и совершить убийство без того, чтобы кто-нибудь об этом не узнал? Грозящее преступление обнаруживает себя разными способами, и если умрут рабы, которые не сообщили об этом своему господину, мы сможем жить среди рабов, сможем быть спокойными среди тех, кто перед нами дрожит, сможем отомстить тем, кто покушается на нашу жизнь. Наши предки не доверяли взглядам своих рабов, даже если они родились на их земле и в их доме, и с молоком матери впитали любовь к своему господину. Мы же теперь имеем среди наших рабов людей, имеющих другие обычаи, другую религию или вообще никакой. Такой набранный без разбора сброд держать в узде может только страх. Но должны пострадать и невинные! Если мы за убитого господина убьем каждого десятого человека, то жребий падет не только на труса, но и на смелого. Каждое общее определение заключает в себе несправедливость, но жалость, которую вызывает отдельный человек, будет возмещена пользой в интересах всех нас».
Против рассуждений Кассия не выступил ни один человек, но сбивчивые голоса звучали все громче. Люди выражали сочувствие по поводу числа, молодости, пола, несомненной невиновности многих жертв. Но верх взяла партия, которая была согласна со смертной казнью. Однако исполнение ее было невозможно — народ стоял плотной массой и угрожал градом камней и поджогом. Так как принцепс издал осуждающий граждан эдикт, вся улица, куда были приведены приговоренные, была заблокировала солдатами. Цингоний Варрон внес предложение выслать из Италии также и вольноотпущенников, которые находились под одной крышей с убитым. Однако принцепс не дал на это согласие. «Древнее право не было сохранено из-за сочувствующих порывов, но и не было отягощено жестокими прихотями» (Тацит. «Анналы», 14,44— 45).
С другой стороны, римские принцепсы стремились прекратить эксцессы обращения с рабами с помощью законодательства и отдельных указов. Как уже упоминалось нами, при Тиберии судебной инстанцией для разбирательства жалоб на плохое обращение с рабами был городской префект. Рабы могли по крайней мере добиться продажи другому хозяину. Кроме того, было принято, что подвергшиеся мучениям рабы приносили свои жалобы к статуям принцепсов или просили убежища в храмах. Во II в.н.э. принцепсы предприняли прямое вмешательство в права рабовладельцев. Так, Адриан сослал на пять лет богатую Умбрицию за то, что она плохо обращалась с рабами, а Антонин Пий в своем рескрипте к проконсулу провинции Бетика Элию Марциану высказал следующее: «Власть хозяев над их рабами должна быть полностью признана, и никто не может отнять это право хозяев. Однако интересы хозяев заключаются в том, чтобы им было не отказано в помощи против жестокости, голода и вопиющей несправедливости, на которую они вправе рассчитывать. Поэтому пойди навстречу жалобам тех, кто из дома Юлия Сабина убежал к статуе. И если ты выяснишь, что с ними обращались хуже, чем того требует справедливость, и что они подверглись несправедливости, прикажи продать их так, чтобы они не вернулись под власть Сабина. Если он воспротивится моему распоряжению, то он должен знать, что я за это строго накажу» («Дигесты», 1,6.2).
Здесь не место обсуждать разнообразные оценки римского рабства при принципате. Никакого сомнения не может быть в том, что этот институт для общества и экономики империи был основополагающим и что, несмотря на все попытки гуманизации, он оставался латентной опасностью. 200 лет тому назад Лессинг сформулировал его оценку так: «Разве не должен человек стыдиться свободы, которой он пользуется, если он имеет другого человека рабом?»
Вольноотпущенники
Освобождение рабов уже во времена поздней Республики достигло такого существенного размера, что Август был вынужден регламентировать этот процесс и ограничить массовые освобождения. При легитимация этих ограничивающих государственных мер, урезающих абсолютную власть владельца, исходили из того факта, что частно-правовое решение на освобождение было связано с гражданско-правовой квалификацией, которая требовала, чтобы родившиеся после освобождения дети отпущенных на свободу рабов, приравнивались к детям свободных римских граждан.