Париж показался мне новым миром. М-м д’Юрфэ была мертва, мои старые знакомые сменили дом или судьбу, богатые обеднели, бедные разбогатели, девицы для развлечения – все новые, те, что я знал, удалились в провинцию, где все то, что происходило в Париже, скрылось в облаках. Я увидел не только новые строения, из-за которых я не узнавал улиц, но и целые новые улицы, так странно расположенные в этой новой архитектуре, что я терялся. Париж мне показался лабиринтом. Выйдя пешком и желая пройти к церкви Сен-Эсташ на улице Сент-Оноре, чтобы направиться к Лувру, и, не найдя прежнего расположения отеля Суассон, я положительно заблудился. Обширные круглые строения с нерегулярными выходами и маленькие улицы, более широкие, чем длинные – вершина безумной французской архитектуры – которые казались новаторскому гению нации шедеврами. Вкус спектаклей принял новое направление: новые правила, новые актеры и актрисы; все стало более дорогим, нищенство, для удовлетворения своих забот, стекалось толпой, развлекаясь на новых променадах, которые политика и скупость организовали им на бывших крепостных стенах большого города. Роскошь тех, кто, улыбаясь, прогуливался, только в колясках, проявляла себя в контрастах. Две крайности, раз за разом и взаимно, давали друг другу зрелище и были его актерами. Только такому городу как Париж понадобилось всего четыре-пять лет, чтобы явить взгляду наблюдателя такие большие изменения.
Первой, кого я повидал, была м-м дю Рюмэн, которая встретилс меня с сердечной радостью. Я сразу вернул ей деньги, что она мне передала обменным письмом, посланным в Везель. Она чувствовала себя хорошо, но ее огорчали всяческие семейные неприятности, что заставило ее счесть очень кстати мое возвращение в Париж, чтобы я мог их рассеять с помощью моей кабалы. Она нашла во мне полную готовность послужить ей в этом в любое время; это было наименьшее, что я должен был сделать для женщины ее характера.
Мой брат поселился за «Капустным мостом» на улице Миндальной в предместье Сен-Антуан. Обрадованный, что снова меня увидел, как и его жена, которая его необычайно любила и которую он сделал несчастной из-за своей неспособности заниматься любовью, он объединился с ней, чтобы позвать меня жить вместе с ними, и я им это обещал, после того, как дама, которая со мной, разрешится родами. Я не счел удобным рассказывать им эту историю, и они на этом не настаивали. Я в тот же день сделал все мои визиты, к принцессе и к Томатису, предупредив, что буду бывать у них крайне редко, из-за дамы, которую они видели в Спа, которая теперь в положении, и я не должен оставлять ее одну.
Выполнив эти обязанности, я больше не оставлял Шарлотту, которая, имея большой живот, ожидала родов со дня на день.
Было седьмое или восьмое октября, я подумал поместить Шарлотту в пансион у акушерки Ла Марре, расположенный на одной улице в предместье Сен-Дени. Шарлотта этого хотела. Мы там побывали вместе, она увидела свою комнату, она узнала, как ее будут обслуживать, как она будет есть и сколько я заплачу за ее питание и за роды, и мы направились туда к ночи в тот же день, в фиакре, куда я поместил также чемодан, в котором лежали все ее вещи.
Выезжая с улицы Монморанси, наш фиакр должен был остановиться на четверть часа, чтобы пропустить похоронную процессию какого-то богатого покойника. Шарлотта прикрыла платком глаза и, опустив свою прекрасную голову мне на плечо, сказала, что это глупость, но, несмотря на это, эта встреча, в том состоянии, в котором она находится, дает ей очень дурное предчувствие.
– Не напрягай свою голову, моя дорогая Шарлотта, никакими опасениями; предчувствия – это только тщета, которая может стать чем-то реальным только с помощью суеверия; рожающая женщина – это не больная, и женщина умирает в родах только вследствие какой-то другой болезни. Мы поедем, мой нежный друг, в Мадрид, сразу, как только ты почувствуешь себя хорошо, оставив здесь на вскармливание твое дитя, и я буду счастлив, только когда увижу тебя довольной.