В день Св. Михаила Лорен явился рано утром с большим котлом, в котором кипели макароны; я поставил масло на жаровню, чтобы его растопить, и приготовил два блюда, усыпанные сыром пармезан, который мне принесли уже натертым. Я взял продырявленную ложку, и стал их перемешивать, подкидывая понемногу масло и сыр, пока не наполнил большое блюдо, предназначенное монаху, достаточным количеством того и другого. Макароны плавали в масле, заполнив блюдо до краев. Диаметр этого блюда примерно вдвое превышал ширину библии. Я взял его и поместил на большую книгу, которая лежала в дверях моей камеры; стоя спиной к Лорену, я взял и поднял все вместе и, повернувшись к нему лицом, сказал, чтобы он протянул руки, и заботливо и медленно ему все передал, так, чтобы масло, выплеснув из блюда, не попало на библию. Вручая ему этот важный груз, я не отрывал глаз от него, и с удовлетворением видел, что он не отводит своих глаз от масла, опасаясь его пролить. Он хотел отнести сначала макароны, а затем вернуться за библией, но я возразил ему со смехом, что тогда мой подарок потеряет всю свою красоту. Он принял его, наконец, пожаловавшись, что я добавил слишком много масла, и заявив, что если он прольет немного масла на библию, это будет не его вина. Я убедился в победе, увидев библию в его руках, потому что концы эспонтона, заложенного внутрь книги, были невидимы для него, когда он ее держал; они были загорожены его плечами, и он не смотрел и не интересовался ее углами. Единственным его усилием было держать блюдо горизонтально. Я следил за ним глазами, пока не увидел спускающимся тремя маршами ниже, чтобы пройти в прихожую камеры монаха, который, трижды высморкавшись, подал мне условный сигнал, что все перешло в полном порядке в его руки. Лорен вернулся мне сказать, что все прошло надлежащим образом.
Отец Бальби потратил восемь дней, чтобы проделать достаточное отверстие в своем потолке; он каждый раз маскировал отверстие эстампом, приклеивая его хлебным мякишом.
Восьмого октября он пишет мне, что провел всю ночь, трудясь над стеной, разделяющей нас, и не смог вытащить даже одного блока; он преувеличивал трудность разъединить кирпичи, соединенные слишком прочным цементом; он пообещал мне продолжить, и повторял во всех своих письмах, что наше соглашение оказалось более трудновыполнимым, и у нас ничего не получится. Я отвечал ему, что уверен в обратном. Увы! Я не был ни в чем уверен, но надо было действовать, либо все бросить. Как я мог ему сказать, что сам ничего не знаю? Я хотел выйти оттуда — вот все, что я знал, и я думал только о том, чтобы совершать шаги и двигаться вперед, и остановиться только тогда, когда я сочту, что препятствие непреодолимо. Я читал и понял из большой книги опыта, что не следует согласовывать большие предприятия, а лишь выполнять их, не споря с властвующей над нами во всем, что предпринимает человек, фортуной. Если бы я преподал эти высокие тайны моральной философии отцу Бальби, он бы счел, что я сумасшедший.
Работа его была трудна только в первую ночь; Но в последующие — чем больше он вытаскивал кирпичей, тем легче давались ему последующие. К концу своей работы он посчитал, что извлек из стены тридцать шесть кирпичей.