Читаем Избранные произведения в одном томе полностью

— Есть люди… штопают, — задумался Пахомыч, вспоминая, видно, родное Подмосковье. — Штопают и шьют… но, конечно, не на такой разболтанный экипаж! — И Пахомыч в сердцах грохнул кулаком по крюйт-камере.

— Чего она тогда вообще с нами увязалась? — сказал Кацман. — Куталась бы на берегу!

— На берегу многие кутаются, — сказал я. — На берегу кутаться не так интересно. Другое дело — океан, «ЛАВР», свобода! Здесь всё приобретает особый звук, значение, прелесть! На берегу на неё и вниманья никто бы не обратил, а здесь мы каждое утро прислушиваемся: как там наша мадам, кутается ли она в своё одеяло?

— Я вообще-то не собирался прислушиваться ко всяким таким делам, — поморщился Суер, — и вообще не хотел брать её в плаванье. Мне её навязали, — и капитан нелицеприятно посмотрел мимо меня куда-то в просторы.

— Вы смотрите в просторы, капитан, — сказал я, — но именно просторы подчёркивают всю прелесть этого бытового и тёплого смысла жизни. Огромная хладная мгла — и маленькое клетчатое одеяло. Я её навязал, но навязал со смыслом.

— И всё-таки, — сказал Суер-Выер, — мадам — не очень нужный персонаж на борту. На острове Уникорн она, конечно, сыграла свою роль, а в остальном…

— Я не согласен с вами, сэр, — пришлось возразить мне. — Она сыграла свою роль, когда впервые закуталась в своё одеяло. Впрочем, если хотите, выкиньте её вместе с одеялом.

— Такой поступок не слишком вяжется с моим образом, — поморщился капитан. — Я и ложного-то Хренова выкидывал, скрипя сердцем. Не могу-с.

— А я вам помогу, — предложил я, — и просто вычеркну её из пергамента.

— Не надо, — покачал головой старпом. — Пускай себе кутается. Кроме того, она и носки мне штопала пару раз. А вам, лоцман?

— Да что там она штопала! — возмущённо воскликнул лоцман. — Подумаешь! Всего один носок! И то он на другой день снова лопнул!

— Лопнул?

— Ну да, кэп, — заныл лоцман. — У всех рвутся, а у меня лопаются.

— Заклеивать их никто не обязан, — сказал капитан. — Но если у всех рвётся, а у вас лопается, то и мадам имеет право на собственный глагол.

И мадам, надо сказать, Френкель сей же секунд не преминула воспользоваться своим глаголом, то есть ещё плотнее закутаться в своё одеяло.

Глава 78

ОСТРОВ ОСОБЫХ ВЕСЕЛИЙ

Остров, к которому мы подошли поздним июльским вечером, показался нам уже открытым.

— Какой-то у него слишком уже открытый вид, — раздумывал Кацман, — сильно на Валерьян Борисычей смахивает. К тому же и долгота, и широта совпадают, а вот воркута…

— Что воркута? — недовольно спросил капитан.

— Воркута не та, — сказал лоцман. — Это другой остров. Ну что, кэп, будем открывать?

— Не тянет, — честно сказал Суер-Выер. — Жаль, что по Воркуте не совпадает. После острова нищих я новых островов побаиваюсь, во всяком случае острова особых веселий не жду.

— Видна какая-то сараюха, вроде бунгало, — сказал Пахомыч, разглядывая остров в дальнобитное пенснэ, — заборчик, садик, лупинусы. А вдруг, сэр, там за заборчиком особые веселия? А? Я знал в Тарасовке один заборчик. Похож!

— Участок в шесть соток, — сказал капитан. — Знакомая картина… ну ладно, давайте открывать.

Мы сошли на берег, открыли остров и прямиком направились к лупинусам и сараюхе-бунгало. Постучались — внутри молчок. Заглянули в дверь — ёлки-палки! Веселия!

Повсюду на шкафах и столиках стояли разные веселия:

виски,

пиво-помидоры,

индейка в банке,

водка,

спелые дыни и ахмадули,

фисташковые фишки,

маринованные полубакенбарды,

вилы рубленые,

фаршированные бахтияры,

соль,

куль,

фисгармонь.

У стенок имелись две по-матросски заправленные опрятные койки. У каждой — тумбочка, на ней графинчик, бритвенный прибор в гранёном стакане.

Над подушками — фотографии родителей и девушек с надписью «Привет с курорта». Висели и фотографии самих койковладельцев: на одной — бравый лётчик и надпись «Над родными просторами», на другой вытянулся во фрунт гвардеец, вокруг которого вилась надпись «Отличник боевой и политической подготовки».

— Веселия! — воскликнул лоцман. — Но где же хозяева?

— Видно, вышедши, — молвил Пахомыч. — Можно бы выпить пару пива за их счёт, да фрукты на фото унылые, такие могут и по шее накостылять.

Мы вышли из сараюхи, побродили по лупинусам и уже отправились к шлюпке, как вдруг услышали позади:

— Эй, мужики, вы кого ищете?

Из бунгало выглянул низенький плотный господин с очень и очень грязным лицом. За ним виднелся и второй мордастый, с харею никак не чище первой.

— Мы ничего не ищем! — крикнул в ответ лоцман. — Мы просто открываем новые острова. Хотели было ваш остров открыть, да хозяев не нашли.

— А мы-то думали, что вы каких-то особых веселиев ищете.

— Да нет, мы веселий не ищем, мы только острова открываем.

— А то, если вы веселиев, так мы можем устроить.

— Да не надо нам никаких веселий, мы просто острова открываем, хотели было ваш остров открыть, да хозяев не нашли.

— А нас дома не было.

— Мы стучались, а в доме — пусто.

— Э-ке-ке! — Засмеялись грязномордые. — Конечно, пусто. Мы ведь только что из подпола выползли. Заходите рюмку осушить.

Глава 79

ОСУШЕНИЕ РЮМКИ

Рюмку осушить нам всегда хотелось, но с этими господами не тянуло.

Перейти на страницу:

Все книги серии Компиляция

Похожие книги

Дети мои
Дети мои

"Дети мои" – новый роман Гузель Яхиной, самой яркой дебютантки в истории российской литературы новейшего времени, лауреата премий "Большая книга" и "Ясная Поляна" за бестселлер "Зулейха открывает глаза".Поволжье, 1920–1930-е годы. Якоб Бах – российский немец, учитель в колонии Гнаденталь. Он давно отвернулся от мира, растит единственную дочь Анче на уединенном хуторе и пишет волшебные сказки, которые чудесным и трагическим образом воплощаются в реальность."В первом романе, стремительно прославившемся и через год после дебюта жившем уже в тридцати переводах и на верху мировых литературных премий, Гузель Яхина швырнула нас в Сибирь и при этом показала татарщину в себе, и в России, и, можно сказать, во всех нас. А теперь она погружает читателя в холодную волжскую воду, в волглый мох и торф, в зыбь и слизь, в Этель−Булгу−Су, и ее «мысль народная», как Волга, глубока, и она прощупывает неметчину в себе, и в России, и, можно сказать, во всех нас. В сюжете вообще-то на первом плане любовь, смерть, и история, и политика, и война, и творчество…" Елена Костюкович

Гузель Шамилевна Яхина

Проза / Современная русская и зарубежная проза / Проза прочее
Жизнь за жильё. Книга вторая
Жизнь за жильё. Книга вторая

Холодное лето 1994 года. Засекреченный сотрудник уголовного розыска внедряется в бокситогорскую преступную группировку. Лейтенант милиции решает захватить с помощью бандитов новые торговые точки в Питере, а затем кинуть братву под жернова правосудия и вместе с друзьями занять освободившееся место под солнцем.Возникает конфликт интересов, в который втягивается тамбовская группировка. Вскоре в городе появляется мощное охранное предприятие, которое станет известным, как «ментовская крыша»…События и имена придуманы автором, некоторые вещи приукрашены, некоторые преувеличены. Бокситогорск — прекрасный тихий городок Ленинградской области.И многое хорошее из воспоминаний детства и юности «лихих 90-х» поможет нам сегодня найти опору в свалившейся вдруг социальной депрессии экономического кризиса эпохи коронавируса…

Роман Тагиров

Современная русская и зарубежная проза
Норвежский лес
Норвежский лес

…по вечерам я продавал пластинки. А в промежутках рассеянно наблюдал за публикой, проходившей перед витриной. Семьи, парочки, пьяные, якудзы, оживленные девицы в мини-юбках, парни с битницкими бородками, хостессы из баров и другие непонятные люди. Стоило поставить рок, как у магазина собрались хиппи и бездельники – некоторые пританцовывали, кто-то нюхал растворитель, кто-то просто сидел на асфальте. Я вообще перестал понимать, что к чему. «Что же это такое? – думал я. – Что все они хотят сказать?»…Роман классика современной японской литературы Харуки Мураками «Норвежский лес», принесший автору поистине всемирную известность.

Ларс Миттинг , Харуки Мураками

Зарубежная образовательная литература, зарубежная прикладная, научно-популярная литература / Проза / Современная русская и зарубежная проза / Современная проза