На заре Польской Народной Республики все мы подвергались социальному давлению, целью которого была ликвидация всех классовых различий, прежде всего материальная уравниловка, то есть равномерное распределение бедности. Мой отец, до войны инженер-предприниматель, теперь зарабатывал меньше, чем его рабочие на государственных стройках, которыми он руководил. Все были одеты бедно, а тех, кто сознательно выделялся, называли стилягами. Одежда лучшего качества, “заграничные тряпки”, не всегда отличалась вкусом, особенно если ее присылали недавно разбогатевшие родственники из-за океана. Экстравагантный внешний вид был предметом официальных нападок со стороны организованных дружин Союза польской молодежи. Стилягам силой обрезали волосы, уложенные в запрещенные тогда коки, срывали недозволенные галстуки в полоску и разноцветные носки, если они резали глаз “прогрессивным” ровесникам.
У интеллигенции это социальное давление вызывало протест, сопутствовавший моему взрослению и поэтому хорошо запомнившийся. Отличаться явно было нельзя, поэтому мы делали то, что никто не мог проконтролировать. В основном с помощью языка. Согласно общепринятому принципу воспитания детям не разрешено ругаться. Использование вульгаризмов – “привилегия” взрослых. В устах детей они шокируют, а чаще смешат, поскольку, произнося ругательные слова, дети, как правило, не понимают их значения, что создает комический эффект. В период созревания знание смысла “неприличных слов” подталкивает щеголять ими сначала среди ровесников – для демонстрации посвященности, а потом среди старших – в доказательство освобождения от авторитетов, которые обычно запрещают такие слова. Я стал свидетелем изменения отношения к вульгаризмам, произошедшего в моей интеллигентской среде. Интеллигент говорил “по-интеллигентски”, чтобы не быть “грубияном”. Если в старших классах у кого-нибудь вырывалось непарламентское выражение, друзья реагировали презрительно: “Вот ты и попался, сделали из тебя то, что хотели. Говоришь, как люмпен у пивного ларька”. Понятие “пивной ларек” представляло собой метафору социального падения, а в действительности это было место, где задавали тон пьяницы и где из-за отсутствия туалета пахло мочой.
Понимаю, что сейчас все это звучит неправдоподобно, поскольку за два прошедших десятилетия вульгаризмы распространились так, что по стилю речи порой уже не отличить пьянчужку от интеллигента. Публикация тайно записанных разговоров влиятельных лиц доказывает: произошли качественные изменения, и я могу сколько угодно выражать свое недовольство, но у меня нет шансов сделать так, чтобы наш язык вернулся к прежним классовым различиям.
Если то, что я пишу, когда-либо послужит историческим свидетельством, то для порядка нужно сделать оговорку, касающуюся артистических кругов. Тут вульгаризмы занимали особое положение с давних времен, им даже приписывалась некая разнузданная прелесть. Актер Густав Холубек был рафинированным интеллигентом, но, находясь в компании, смаковал слова, от которых у многих (в том числе у меня) вяли уши. И тем не менее, должен признать, что Холубек делал это очаровательно, прекрасно поставленным голосом, как бы жонглируя цитатами. Он сохранял достоинство.
“Жизнь с достоинством” – это ось всего, о чем я здесь пишу. И прежде чем продолжить рассуждения, приведу иллюстрацию из фильма “Скрытые сокровища”.
В ролях: Майя Коморовская и Агата Бузек.
[ ♦ “Скрытые сокровища”]
Роза. Не хочешь поспать после обеда?
Иола. Нет, жаль тратить жизнь на сон.
Иола. Скажите, почему вы пригласили меня?
Роза. Чтобы ты увидела Париж.
Роза
Иола. Но что вам с того, что я приеду? Одни хлопоты.