Иола. Чего тебе?
Парень. Я хочу извиниться.
Роза. Ты особенно не переживай, а постарайся понять. Он из семьи, у которой много денег, но общество их не принимает.
Иола. В каком смысле?
Роза. Они чувствуют себя хуже других, их считают людьми второго сорта. Впрочем, к нам здесь относятся так же.
Иола. Тогда почему вы у них убираете?
Роза. Именно поэтому. Им приятно, что у них работает европейка, а мне абсолютно все равно, у кого и что я делаю: убираюсь, готовлю, стираю, сижу с детьми или перекладываю бумажки, – последним я занималась почти всю жизнь.
Иола. Вы бы не хотели заняться чем-то другим?
Роза. Может, и хотела бы, но раз жизнь так сложилась, меня это нисколько не расстраивает.
Иола. То есть учиться не стоит?
Роза. Стоит. Если бы у меня была возможность окончить институт, я бы делала что-то другое. Но это не самое главное.
Иола. А что самое главное?
Роза. Видишь ли, можно жить с достоинством в ГУЛАГе и без достоинства во дворце. Важно жить достойно.
Иола. И вы так живете?
Роза. Я старалась, а поскольку мне уже немного осталось, надеюсь, протяну так до конца.
Иола. Вы вернетесь в Польшу?
Роза. Думаю, да. У меня нет близких родственников. Я хотела бы умереть там, где родилась.
Иола. Но вы говорили, что не пытаетесь вернуть себе дворец?
Роза. Вернуть – нет, я хочу просто поселиться там, в доме престарелых.
Иола. Но там ужасная нищета.
Роза. Именно. Эту проблему я как раз пытаюсь решить, и возможно, когда сейчас поеду, что-то действительно изменится.
Этот фрагмент – повод поразмышлять о том, как любить достойно. Для начала следует спросить, как вообще любить в мире, где люди повсеместно жалуются на невозможность любви. А откуда взялась идея этой невозможности? Неужели современный человек более эгоистичен, чем его предки? Или у них не было столь сильной потребности в любви, как у нас? Наконец, не стоит ли сразу разделить потребности любить и быть любимым? Достаточно ли желания любить, чтобы тебя любили?
Начнем, однако, с основ – с любви в самом обыкновенном, физическом смысле. Любые рассуждения на эту тему вызывают неловкость, ибо о физической любви не принято говорить. Быть может, это наследие Викторианской эпохи, а следовательно, мещанского лицемерия, представлявшего телесность человека как отрицание его духовности? Специфическое для нашей культуры противопоставление материи и духа породило в XIX веке надменный образ человека, преодолевающего свои звериные инстинкты. В XX веке, после открытий Дарвина, Фрейда и их многочисленных последователей, появилась убежденность в обратном: человек – всего лишь животное на вершине эволюции, он подчиняется тем же влечениям, что и менее развитые млекопитающие, и движим инстинктом продолжения рода, распространения своих генов, за это и отвечает половая жизнь.
Одна бессмысленная пословица гласит, что правда всегда где-то посередине, хотя чаще посередине полуправда. Сущность природы человека необходимо переформулировать с учетом актуального состояния естественных наук. Мне это, увы, не под силу, так что я жду, когда за дело возьмутся настоящие мыслители, располагающие современным аппаратом философии и, конечно же, точных наук.
Помимо революции сознания, лидерами которой были Дарвин, Фрейд и Эйнштейн, в XX веке произошла революция морали, непосредственно связанная с популяризацией контрацепции. Эта революция касается главным образом развитых стран, но распространяется по всему земному шару. Ее результатом можно считать так называемую “банализацию” половой жизни.