Он и сам не мог вспомнить потом, кто вечером привез его домой, в его собственную, пустую квартиру, где Алексей еще не был после возвращения из Италии и где наконец-то он смог остаться один, без соболезнующих взоров и тактичных, раздражавших его своей незаслуженной добротой, прикосновений. Дом все еще хранил хаотичные, но милые сердцу и уютные следы недавних сборов; невозможно было поверить, что не прошло даже недели с того воскресного утра, когда они накоротке прощались друг с другом, не подозревая, что прощаются навсегда. Все так же на кресле лежала, свернувшись уютным комочком, Таткина блузка, опять на глаза ему попался брошенный не на своем месте халатик жены, и даже почудилось, что в воздухе, как всегда, витает такой теплый, пряный и густой, такой родной аромат Ксениных пончиков… Кляня себя за глупость, он все же не смог удержаться, чтобы не пойти на кухню вслед за щекочущим, дразнящим ноздри фантомным запахом и не потрогать плиту, рядом с которой так часто видел хлопочущую жену. Металл откликнулся на его прикосновение смертельным холодом – таким же холодом, каким веяло от лица Ксении в гробу, его сна, дороги на старом кладбище и раскрытой пропасти могил. И тогда он заплакал – заплакал первый раз за все эти дни, не отнимая руки от холодной белоснежной поверхности мертвого кухонного агрегата и понимая, что ничто и никогда уже не вернет дыхание жизни в эту пустынную, неживую, ничем не пахнущую кухню.
Глава 6
Желтые фары машины, как две пустые, слепые глазницы, шарили по темнеющим вдоль дороги кустам, по чужим заборам, по окнам домов, в которых не было ни проблеска живого света. Алексею казалось, что это не сам он ведет свою машину, а кто-то другой, упорный и бессмысленный, делает это за него. А может быть, все было еще проще: «Ауди» двигалась на автопилоте, светя среди темени своими глазами-фонарями, как собака-поводырь, которая вывела хозяина к знакомому жилью, потому что сам он добраться не в состоянии. Иномарка почти заблудилась в черноте ночи – кажется, он никогда еще не приезжал сюда так поздно, – но все-таки наконец уткнулась носом в знакомые ворота и круто развернулась, чтобы не врезаться в них. Машинальный поворот руля, скрип шин, взвизгнувшие тормоза – и Соколовского сильно тряхнуло. Он успел еще подумать: «Ну же, давай!.. Как было бы хорошо…» – и тут же пришел в себя, сообразив, что мечты о такой развязке наверняка окажутся напрасны.
Ну разумеется, слишком хорошо, незаслуженно хорошо для него было бы, если бы ему удалось покончить со всей этой историей так безболезненно, так быстро – всего лишь с помощью банальной аварии, не принимая никакого решения, не прожив после похорон и двух суток. И теперь, закурив в машине, не торопясь покидать ее ради пустынного ночного мира, простиравшегося вокруг, Алексей со спокойным сожалением подумал: «Не дает Бог смерти. И не даст, потому что он, Бог, справедлив и не щедр на незаслуженные радости. Вот так-то вот, господин Соколовский…»
Сигарета давно уже истлела в его пальцах, темный ветер бился в окна машины, шумела где-то рядом молодая весенняя листва, а он все сидел и сидел, согнувшись над рулем в неудобной позе и упорно не отрывая глаз от циферблата часов, вмонтированных в панель управления. Секундная стрелка на часах отстукивала мгновения, вслед за ней деловито подтягивалась минутная, и эти свидетельства непрекращающейся жизни были для него нестерпимы, как и сама жизнь. Наконец, почувствовав боль в затекшей спине и обрадовавшись хоть какому-то дискомфорту, роднящему его с живыми людьми, Алексей поднялся и вышел из машины, громко хлопнув за собой дверцей.
Деревенский ночной воздух сразу опьянил его, ударил в ноздри, опрокинул навзничь его внутреннее «я», словно умелый боксер хилого противника на ринге. Соколовский пошарил в карманах, отыскал связку ключей и, бросив машину на улице незапертой, медленно открыл сначала ворота, а потом и массивную, тяжелую дверь в дом, окунулся в затхлый и нежилой сумрак пустовавшей много месяцев дачи.
То, что он не останется жить в своей московской квартире, где все было связано с его девчонками, где каждая мелочь дышала Ксюшиной заботой или Таткиным шутливым афоризмом, для Алексея было ясно с самого начала. Он не мог заставить себя ни привести в порядок раскиданные при отъезде вещи, ни взять в руки те бытовые вещички, которыми пользовался вместе с Ксенией, ни задержать взгляд на фотографии дочки в любимой серебряной рамке. Однако и затевать сейчас кутерьму с обменом, риелтерами, документами, деньгами и прочими прагматичными заботами было для него абсолютно неприемлемо. Хорошо, что есть эта дача, любовно устроенная Ксенией, но не такая родная и обжитая, как их московский дом. Хорошо, что есть нора, куда он может забиться, где может остаться один, спрятавшись и от всего мира, и от себя самого…