Самоубийце врачи были ни к чему, только собрать ошметки и кусочки сломанных костей, но их внимание потребовалось невольным свидетелям, вроде Эмили, которых нужно было привести в чувство. Затем были разговоры с полицией -- не слишком продуктивные, поскольку никто из них не знал погибшей и, разумеется, не видел, как она выпрыгивала с верхнего этажа офисного здания. Или с крыши. Никто ничего не знал, у всех был просто обычный день, все шли по своим делам.
Эмили на протяжении разговора с офицерами сжимала в руках коробку с новеньким будильником, будто он мог стать ее спасательным кругом в происходящем вокруг. Один из полицейских, видя ее состояние, вызвался подвезти художницу до дома -- и она была ему благодарна. Как была благодарна и Джинни, не отходившему от вернувшейся хозяйки ни на шаг и жалобно мяукающему время от времени.
Буквально через час на пороге, яростно тарабаня в дверь, появилась Джинджер. Джинджер-я-всех-знаю, Джинджер-все-новости-проходят-через-меня, Джинджер-хорошо-когда-люди-умирают, ведущая "Колонки Смерти" местной газеты и чуть ли не единственная подруга Эмили, не уехавшая после института на заработки в столицу. Она с порога влетела на кухню, не переставая что-то говорить, и Эмили захлебнулась в этом потоке слов, не успевая услышать даже половину. Но когда закипел чайник, на столе оказались творожные печенья, а художница незаметно для себя оказалась в стареньком кресле с чашкой мятного чая в руках, речь Джинджер начала казаться нормальным человеческим монологом.
-- ... а самое ужасное, -- говорила она, почесывая Джинни за ухом, -- что я знала эту женщину! Мы с ней встречались на курсе релаксации.
-- Где? -- Эмили наконец достаточно пришла в себя, чтобы поддержать диалог.
-- Курсы релаксации. Ну, знаешь, недавно открылись. Люди приходят, ложатся на кушетки, слушают расслабляющую музыку и вдыхают благовония. А, нет, перед этим доктор -- хотя я не уверена, что он действительно доктор, ты понимаешь, -- проводит вводную. Тихим монотонным голосом зачитывает, на какие сновидения мы должны настроиться. Позавчера -- как раз, когда я в последний раз видела бедняжку, -- мы мечтали о лесе. Большом, ярком и зеленом. Так вот, она проснулась очень счастливая. Смеялась, рассказывала, что в ее лес забрела девушка с кружкой кофе, все говорила, что это добрый знак. А вчера я опоздала, когда пришла, ее уже не было. Потом наша группа рассказывала, что она проснулась в холодном поту и все твердила "моя рука, моя рука!". Ужас, в общем. Знаешь, я все думаю, что ее доконал именно тот сон. Что бы ей ни почудилось.
-- Почему?
-- Как это почему. На релаксацию, знаешь, зачем ходят? Отдохнуть. Когда работа нервная и даже во сне не получается отрешиться.
-- Как у тебя, -- слабо улыбнулась Эмили.
-- Именно, -- с убийственной серьезностью кивнула Джинджер. -- У бедняжки, наверное, был затяжной период кошмаров, который она только-только начала преодолевать -- а тут такой удар. Там, где она начала чувствовать себя в безопасности и комфортно!
Эмили молча покачала головой, уставившись в чашку. Чай почти остыл, но ей не хотелось пить. Казалось, любой глоток рискует обернуться приступом рвоты. Желудок свело холодом, и голова начала опасно кружиться.
"...в ее лес забрела девушка с кружкой кофе".
Было ли это простым совпадением? Или Эмили действительно попала в чужой сон... и исказила его? Каким-то образом умудрилась вмешаться в чужой разум, нарушить его хрупкое равновесие?
Что, если это Эмили виновата в самоубийстве той женщины?
-- Слушай, -- Джинджер обошла кресло и обняла Эмили, перегнувшись через спинку. -- Ты слишком впечатлительная, даже для художника. Люди часто умирают, совершая подобные глупости. Но ты еще живая, и тебе еще жить и жить. Так что... надо справиться. Как думаешь, твой любимый способ подойдет?
Эмили отрицательно покачала головой.
-- Да, действительно. Тогда, может, остаться с тобой сегодня? Мне кажется, тебе лучше не быть одной. Джинни, конечно, большой молодец, но...
-- Спасибо, -- одними губами прошептала Эмили.
Джинджер крепче обняла подругу и отправилась заново греть чайник, на ходу рассказывая свежие сплетни, подхваченные в редакции. Ее смех звучал неестественно громко и временами немного нервно, но это было лучше гробовой тишины.
Намного лучше.
***
Эмили сидела перед слегка потекшей дверью, наблюдая, как расплываются ворота и тают горгульи.
Ей было противно от самой себя.
Художница твердо решила не рисовать больше ничего на злополучной двери. Поэтому просто сидела и смотрела, как та превращается в чистый холст. Сон рано ли поздно закончится, и в этом сне она больше никому не навредит.