- А они? - Марнухин кивнул на горы трупов, извилисто темневшие в тусклой мгле завершения праздника.
- А что они?
- Я стрелял... пули... они живы, эти люди?
Марнухин глуповато бормотал, а старик снисходительно усмехался.
- Ну, это мы еще рассмотрим и решим, как нам быть с ними, - сказал он. - То есть как оно будет достовернее. А важнее всего острота ощущений. Посмотрим... Может, и живы. Может, и нет. Пока ничего определенного сказать вам не могу.
Марнухин, словно его кто внезапно подтолкнул, быстро просунул руку в раскрытую пасть и, безошибочно нашарив полагающийся ему гонорар, сорвал его с тонкого корешка. Старик вскрикнул, как если бы Марнухин причинил ему боль, но его улыбка показывала, что с ним все в порядке.
Утром за неспешно протекавшим завтраком Петя сказал:
- Все уехали, даже профессор, а вас тут бросили, говорят, не нужны вы им больше.
- Трикотажа не нашел, вот и перестали, малый, тобой интересоваться, - разъяснила Катя.
- Ну так что ж... Как есть вы сынишка Митьки Парамонова, то и оставайтесь с нами, посевную проведем... культивировать умеете?.. Или вы так, наособицу?
- Не знаю, может, и наособицу.
- А там и урожай придет пора собирать.
- Сдался мне ваш урожай, - угрюмо буркнул Марнухин.
Катя сказала сладко:
- Уж как сына нашего женка перед профессором каялась всю ночь, прямо кровать ходуном ходила и пол трясся. Видать, грехов много накопилась.
- А Манечка что же, без покаяния обошлась?
- Спала как убитая, - ответил Петя. - Наш было сунулся к ней, но прочие воспрепятствовали. Пусть, говорят, отдохнет, она, де, во славу амура так потрудилась, что и сил у нее уже никаких не осталось. А что это за амур? Премия такая, что ли?
- Это, должно быть, как-то с рекой Амуром скреплено, - рассудила старуха. - Смотрят на течение. Унесло тебя Бог знает куда - значит проиграл, и никакой тебе премии, никакого трикотажа. А сдюжил, сплавился в образцовом порядке - получай награду и можешь отдохнуть. Все у них там очень, как говорится, символично, у городских-то...