Я следую за ним.
– Но вы так хорошо знали его и видели незадолго до… на работе каждый день… Может, вы заметили…
– Лони, – говорит капитан, ставя посуду в раковину. Он жестом приглашает меня пройти обратно через столовую к передней части дома. – Конечно, ты хочешь узнать о своем отце как можно больше. На его настроение мог повлиять визит папаши, Ньюта или что угодно… отчего твой папа поступил неосторожно. Но приходит время, когда лучше смириться с неведением. Есть вещи, которые человек уносит с собой, когда уходит, и не нашего ума это дело. Вот как с моим Стиви. – Он качает головой снова и снова.
Мы подошли к входной двери. Человек потерял сына, он страдает, и у него никого нет. Несмотря на то что недавно капитан лежал в больнице, я чувствую силу в его плечах и руках, когда обнимаю его на прощание.
Вот каково было бы обнять собственного отца, доживи он до этих дней.
В доме престарелых в коридоре меня останавливает пожилой мужчина, резидент с по-военному стрижеными волосами цвета стали.
– Вы не могли бы мне помочь?
– Конечно, что я могу сделать?
– Они держат меня здесь обманом.
Я оглядываюсь в поисках сиделки, и тут входит Карлин, одна из протеже Мариамы.
– Гарольд, знаешь что! Повар ищет тебя. У него есть отбивная из баранины, приготовленная именно так, как ты любишь.
Интересно, не является ли вкус последним ощущением, за которое цепляется мозг, животным инстинктом, поддерживающим тело? Карлин берет Гарольда за руку, как будто на прогулке. Он идет с ней, но поворачивает голову в мою сторону.
Мамы нет в ее комнате. Я достаю из упаковки мягкие хлопчатобумажные трусики и кладу их на комод, пишу маркером «Рут Марроу» на каждых. Затем складываю их и убираю в ящик.
Останавливаюсь перед свадебным фото родителей: мой отец в простом темном костюме и галстуке широко улыбается. Я оборачиваюсь и слышу, как моя мать в дверях жалуется:
– Я же говорила тебе, что не хочу, а ты настояла.
Мариама пожимает плечами, глядя на меня.
– Я думала, может, кружок шитья…
– Ничего, – отвечаю я, а мать усаживается в кресло.
– Мам, я тебе кое-что принесла. – И я не про белье в комоде. Я принесла новые книги. Не оставляю свои попытки ей почитать.
– Скажи этой женщине, пусть прекратит…
– Ее зовут Мариама. – Я сажусь напротив матери. – Вот, послушай. Это сэр Уолтер Рэли. Готова?
Она вздыхает.
–
Тишина.
– И не только он так думает. У этого парня по имени Уильям Кэкстон тоже есть… – Я проверяю выражение ее лица. Ничего.
– Ладно, давай попробуем другое. Оно напомнило мне о бабуле Мэй.
– Мэй? – переспрашивает моя мать, вроде что-то вспомнив.
–
Она кивает.
Я достаю «Ботанику» Джона Джерарда.
– И я нашла рецепт, о котором, держу пари, знала бабуля Мэй:
Губы мамы слегка двигаются вверх, в намеке на полуулыбку. Она повторяет:
– Во время моровой язвы и чумы.
Сегодня день закрытия деклараций, и Фил сходит с ума на работе. Я уплатила свои налоги еще в феврале, потому что они простые, и я стараюсь не смотреть на них дольше, чем это необходимо.
Пишу Тео, чтобы перенести ожидаемую дату моего возвращения на двадцать третье апреля. Текстовые сообщения позволяют не слушать разочарование в голосе босса, спасают от очередного упоминания Хью Адамсона и его крайнего срока, от разговоров о пещерах и подземных водах и от ощущения контролируемого, но ощутимого страха перед бюрократическими паразитами, пытающимися сожрать наше любимое учреждение изнутри.
Я также заплатила за еще одну неделю в квартире. В Таллахасси переизбыток жилья, поэтому друг Роджера Чарли счастлив получить мои деньги за аренду, даже если она временная.
Готовлюсь вернуться в Вашингтон на следующей неделе, встаю рано, приступаю к работе, придерживаюсь списка и борюсь с отвлекающими факторами. Я слишком занята, чтобы навещать мистера Хэпстеда в похоронном бюро, хотя Фил будет спрашивать и мне придется лгать.