Читаем Хребты Саянские. Книга 1: Гольцы. Книга 2: Горит восток полностью

Но постепенно жизнь ломает наивные представления о ней, как о чем-то ровном и спокойном. Молодые герои входят в ее стремнину с некоторой долей юношеской самонадеянности, но в конце концов убеждаются в том, что в жизни всегда есть место подвигам, тем более в нашей жизни — во время начавшегося осуществления давнишней мечты всего человечества о построении коммунистического общества.

Как видим, автор исторического романа «Хребты Саянские» не замкнулся в сфере, где он снискал себе наибольший успех. Он снова обратился к живой современности и, будучи превосходным знатоком ее, создал характеры людей сегодняшнего дня.

А. Павловский.

Книга первая

ГОЛЬЦЫ


Часть первая

ГЛУХОЙ НЕВЕДОМОЙ ТАЙГОЮ


1

Гольцы

Сухие, безлесные горы с шапками каменистых осыпей. Нет на гольцах ни жилья человеческого, ни пешеходной тропы, редкий зверь забредет на гольцы — нет там для него ни постели, ни питья, ни корма; даже лесной пташке сесть не на что спеть свою песню. Стоят они черные, неприютные, и секут их в открытую грудь летом холодные дожди, а зимой — снежные вьюги. Безжизненные, пустые…

Но кто знает, какие сокровища таят в себе недра гольцов? Кто пробьется в их глубь сквозь истрескавшийся черный камень? Кто растревожит, заставит дышать эту мертвую землю и скажет: живая! Скажет: всякая земля живая! Скажет: вовсе нет мертвой земли!

Вокруг гольцов бескрайная зеленая тайга. Но глухо, мертво и в тайге, когда над нею ночь и серые туманы расползлись по открытым долинам. И тогда еще суровее становятся вершины гольцов. И кажется, что нет для них иной судьбы, иного удела. Стойте, медленно рушась в бесплодный черный щебень…

Но будет светлое утро и будет солнечный день! И все заблестит, вымытое грозовым ливнем. И защебечут птицы в лесу, и зашумят на свежем ветру колючие иглы сосен. Говором людей, пришедших с кайлами и топорами» наполнятся гольцы. Все оживет!

А пока над горами ползут седые туманы, закрывают тяжелой, сырой пеленой всю тайгу окрест. Тянется длинная ночь. На востоке не алеет заря. И только еще близятся первые признаки рассвета…


Стаи голубей носились над церковной оградой: то, сухо шелестя широкими крыльями, они стремительно взвивались ввысь, то, словно снежная метелица, кружились над самой землей. Отдельные, отбившиеся от стаи голуби садились на золоченые кресты, на крышу притвора и, дробно стуча по железу коготками, бегали по самой кромке. С любопытством поглядывая вниз, на затопившую всю улицу толпу людей, они ворковали призывно и нежно. Но иногда в их беззаботную суетню вносил смятение большой взъерошенный ворон. Он камнем падал на крышу с вершины ближнего тополя и, разогнав голубей, делал несколько медленных шагов, с чванно поднятым вверх блестящим черным клювом, а потом, как бы нехотя, взлетал на свое прежнее место.

Вдруг толпа людей сгрудилась к церкви, зашумела. Все взгляды сразу устремились в распахнутые двери притвора. На паперти появились новобрачные.

Иван Максимович Василев уже к сорока годам мужчина. Он весьма представителен: строен, высок, сухощав; черная короткая бородка плотными колечками обрамляет его узкий энергичный подбородок. Волнистые волосы зачесаны назад, и оттого лоб Ивана Максимовича кажется очень крутым и высоким. Из-под полуопущенных мясистых век хитрецой поблескивают темно-карие глаза.

Одет Иван Максимович в сюртук строгого покроя. Галстук бабочкой на белоснежном стоячем с чуть отогнутыми уголками воротничке подчеркивает торжественность костюма.

Супруга Василева, Елена Александровна, под стать мужу, тоже высокого роста. Ей что-нибудь около двадцати двух лет, но осанистость располневшей от безделья зрелой женщины уже сквозит в каждом ее движении. Она белолица, с серо-зелеными холодными глазами и круглыми кукольными бровями. Когда к ней обращается муж, она, почти не поворачивая головы, чуть-чуть улыбается, только уголками губ, и отвечает коротко, словно нехотя.

Во время венчания Елена Александровна, к великому негодованию старушек, не проронила ни единой слезы. Праздничный шум, приветствия, пожелания проходили как-то мимо нее, не трогая, не волнуя.

Василеву не нравится, что шафера замешкались, улаживая с причтом последние формальности, но ему приятно сознавать, что всюду шепчутся о нем. Приблизив к себе правой рукой Елену Александровну, а левой оправляя складки фаты у нее на плечах, он ждет терпеливо. Через головы новобрачных в открытую дверь притвора падают косые желтые лучи вечернего солнца. В голубом тумане ладанного дыма они похожи на нити густой основы из тончайшего шелка.

Перейти на страницу:

Все книги серии Библиотека сибирского романа

Похожие книги

И власти плен...
И власти плен...

Человек и Власть, или проще — испытание Властью. Главный вопрос — ты созидаешь образ Власти или модель Власти, до тебя существующая, пожирает твой образ, твою индивидуальность, твою любовь и делает тебя другим, надчеловеком. И ты уже живешь по законам тебе неведомым — в плену у Власти. Власть плодоносит, когда она бескорыстна в личностном преломлении. Тогда мы вправе сказать — чистота власти. Все это героям книги надлежит пережить, вознестись или принять кару, как, впрочем, и ответить на другой, не менее важный вопрос. Для чего вы пришли в эту жизнь? Брать или отдавать? Честность, любовь, доброта, обусловленные удобными обстоятельствами, есть, по сути, выгода, а не ваше предназначение, голос вашей совести, обыкновенный товар, который можно купить и продать. Об этом книга.

Олег Максимович Попцов

Советская классическая проза
О, юность моя!
О, юность моя!

Поэт Илья Сельвинский впервые выступает с крупным автобиографическим произведением. «О, юность моя!» — роман во многом автобиографический, речь в нем идет о событиях, относящихся к первым годам советской власти на юге России.Центральный герой романа — человек со сложным душевным миром, еще не вполне четко представляющий себе свое будущее и будущее своей страны. Его характер только еще складывается, формируется, причем в обстановке далеко не легкой и не простой. Но он — не один. Его окружает молодежь тех лет — молодежь маленького южного городка, бурлящего противоречиями, характерными для тех исторически сложных дней.Роман И. Сельвинского эмоционален, написан рукой настоящего художника, язык его поэтичен и ярок.

Илья Львович Сельвинский

Проза / Историческая проза / Советская классическая проза
Плаха
Плаха

Самый верный путь к творческому бессмертию – это писать sub specie mortis – с точки зрения смерти, или, что в данном случае одно и то же, с точки зрения вечности. Именно с этой позиции пишет свою прозу Чингиз Айтматов, классик русской и киргизской литературы, лауреат самых престижных премий, хотя последнее обстоятельство в глазах читателя современного, сформировавшегося уже на руинах некогда великой империи, не является столь уж важным. Но несомненно важным оказалось другое: айтматовские притчи, в которых миф переплетен с реальностью, а национальные, исторические и культурные пласты перемешаны, – приобрели сегодня новое трагическое звучание, стали еще более пронзительными. Потому что пропасть, о которой предупреждал Айтматов несколько десятилетий назад, – теперь у нас под ногами. В том числе и об этом – роман Ч. Айтматова «Плаха» (1986).«Ослепительная волчица Акбара и ее волк Ташчайнар, редкостной чистоты души Бостон, достойный воспоминаний о героях древнегреческих трагедии, и его антипод Базарбай, мятущийся Авдий, принявший крестные муки, и жертвенный младенец Кенджеш, охотники за наркотическим травяным зельем и благословенные певцы… – все предстали взору писателя и нашему взору в атмосфере высоких температур подлинного чувства».А. Золотов

Чингиз Айтматов , Чингиз Торекулович Айтматов

Проза / Советская классическая проза