Экранный дебют сюрреалистов и его скандальный успех у парижской публики далеко не сразу обратили на себя внимание русских критиков. Вызывающий радикализм, реальные и мнимые смысловые коды и аллюзии ленты, «упакованные» в эффектные монтажные приемы и спецэффекты, притягивали и одновременно отталкивали, интриговали и заставляли искать разгадку экранного ребуса. Подобно многим знатокам, эмигрантским зрителям эта задача была явно не по силам, и им оставалось лишь пересказывать увиденное:
«Молодой человек – “он” – с тонким и нервным лицом (это Петр Батчев[506]
) точит бритву, готовясь бриться. Неожиданно на экране появляется молодая женская фигура – “она”. Он подносит к ее глазам бритву. Глаз расширяется, потом судорожно сжимается, огромный и страшный. В темной зале вскрикивают, но кошмарный глаз уже сменяется другой картиной. Улица. Человек с бритвой едет на велосипеде. На нем спортивный костюм, но с белой пелеринкой вроде институтской и какими-то буграми вокруг пояса. Так начинается фильма “Андалузский пес”, поставленная испанским режиссером Бунюэлем. Она много недель идет уже в “передовой” зале “Студия 28”, вызывает протесты и восхищение, но привлекает публику. Фильма именуется “сюрреалистической”. В ней, несмотря на название, нет ни Андалузии, ни пса. Можно рассказать каждую из сцен, но в рассказе он покажется совершенной нелепостью. Однако есть внутренняя связь между сценами, то страшными и отталкивающими, то спокойными и идиллическими, есть необъяснимая, но несомненная последовательность кошмара, разворачивающегося на экране и от которого нельзя оторваться. Вы буквально “пожираете” глазами экран и ждете с напряжением, что будет дальше… В “Андалузском псе” нет ни таинственных зал, ни темных переходов, ни страшных фигур. Кошмар создан обыкновенными людьми в обычной обстановке комнаты и улицы»[507].Другой рецензент скрыл свою рецептивную беспомощность за привычной иронией: «Крайние течения проникают в кинематограф с большим трудом, чем в литературу или живопись. Объясняется это, конечно, тем, что создание футуристического стихотворения или кубистической картины требует минимальной затраты материальных средств (бумага, чернила, холст и краски), в то время как постановка фильма обходится в сотни тысяч франков: каждый опыт влетает смелому новатору в копеечку…
Все же авангардные фильмы существуют. Один из самых нашумевших за последнее время – “Андалузская собака” Рене Клера[508]
. Рассказать содержание этой картины, во время представления которой в зале шла непрерывная драка[509], невозможно, ибо сюжета в ней нет: едва только действие намечается, как автор его обрывает и переходит к новой теме…Приводим три характерных “кадра” из этого фильма. По ним можно создать себе довольно полное представление о характере этого произведения.
Кадр первый. Героиня сидит на первом плане, герой стоит в сторонке и внимательно разглядывает согнутую ладонь своей руки. По выражению его лица можно заключить, что в руке он держит портрет либо зеркальце.
Кадр второй. Во всю ширину экрана появляется громадная рука героя. На ней зияет рана, из которой без конца выползают муравьи.
Кадр третий. На экране на этот раз – голова героя. Он проводит своей отвратительной рукой по лицу, потом отнимает ее. Зритель ожидает увидеть все лицо в муравьях – но ошибается: муравьев нет, но зато с лица исчез рот. Для сведения читателей поясним, что этот фильм называется “сюрреалистическим”. Очень просто»[510]
.Андрей Яковлевич Левинсон (1887–1933) вновь вернулся в отечественную культуру десять лет назад, после переводов двух его статей из французской печати конца 1920‐х – начала 1930‐х годов[511]
. Эти публикации избавляют нас от необходимости повторного представления этого замечательного художественного критика и эссеиста, но дают, однако, повод указать на смысловые неточности и упущения в комментариях, сопровождавших статью Левинсона о кинематографе, и восполнить их существенными подробностями.