Вдруг перед глазами возникла туалетная кабинка — где Кошка обычно читает по ночам свои суррогаты. Унитаз после него покрыт слоями бумаги — ему так мягче сидеть. «Скорее всего ты и украл бумагу, дешевка. Пока Рэнди на свиданке».
Полито проявлял чудеса международной дипломатии. Он ходил от мигранта к мигранту и крепко жал всем руку:
- В пятницу ухожу, мужики, ме каса в пятницу, вернес, мать твою, адиос амигос!
Он это даже тайваньцу объявил — человеку который не знал и слова по-английски или испански и, говорят, жил прямо в подсобке китайского буфета, которые в США принадлежат мафиозным Триадам.
А дело то выпало как раз на четверг — вечером явились католики. Дива Сю была хороша, Полито так и забросал ее комплиментами.
- В пятницу ухожу — завтра. После утреннего просчета, Бог даст! - хвастался Полито. Католики пообещали приехать и подбросить Люка на автобусную станцию в пяти милях от тюрьмы. Полито был счастлив. Его торжествующий голос на молитве звучал громче всех.
Вернулись в барак. Полито сделал несколько нервных судорожных кругов. И сел читать газетенку. Невозможно сосредоточиться за день до освобождения — мне это хорошо знакомо. Я глянул в газетку и искренне удивился — все что читал Полито были страницы с объявлениями о похоронах. На воле Полито работал могильщиком при успешном погребальном бюро.
Уже перед самым вечерним просчетом — в пересменку, явились ночные менты и сказали:
- Полито! Слушай нас внимательно, Полито! На тебя есть ордер от полиции Кливленда. Завтра, когда кончится твой срок здесь — мы передадим тебя в другой округ. Трансфер.
Весь Мейфлауэр — включая технически глухонемого тайваньца — глянули на Полито. Кто с жалостью, кто со злорадством, кто — с полным безразличием. У Люка Полито тряслись руки. Чтобы их унять, он крепко обхватил голову и снова сел читать объявления о похоронах. Из всех моих знакомых — Люк единственный кто читает эти страницы. Тех кто пишет эти сюжеты для газет, среди моих знакомых нет.
Вот так паскудненько развивалось четвертое июля. Оставалась надежда на какое-нибудь подобие праздничного ужина. Люди по всей стране сейчас жарили шашлыки, отбивные и ребрышки и над Америцей стоял терпкий запах барбекю. Понятно, ребрышек ждать глупо — но хоть что-то. В Успехской джамахирии на день независимости готовят плов с мощами президента Каримова и раздают по всем тюрьмам, лагерям и пересылкам - лакатука-тум-тум, чака-чака - бум-бум.
А тут черта с два — дали по паре размороженных бурито, в крошащейся от времени пергаментной шкурке. Шкурки буритов были настолько белыми, что на них хотелось написать сатанинские стихи.
- Ну что дождался праздничного ужина? - Джон Кошка не мог не плюнуть в душу — Это мексиканский индепенданс какой-то получается! Слишком уж много тут вашего брата набралось — поэтому наверное!
- Ваша брата неудомка-гринго тоже хватает. Вот веришь, Джон, если бы я у себя дома сидел — как вы — то точно не за такой порожняк, как большинство из вас, лохов, понял, да? Лоу риск — одно слово. Чмыри. Вождение в нетрезвом, наркоши-первоходы — отбросы, которым внушили по телевизору, что они лучшие в мире. Только одна от вас польза — по английски можно с вами поговорить — иной раз. И то кроме как мазафака и нигга ничего не услышишь. Носители языка. Неожиданно я понял, что не только навязав всему миру доллар, Кошки стали хозяевами планеты — но самое главное это то, что они навязали всем свой язык. Теперь люди вроде меня, учившие английский с детства мнят их богами по умолчанию. Преклоняются, за то что они говорят без акцента по праву рождения. Право рождения у них тоже продается — в виде грин карты. Однако при ближайшем рассмотрении они и вовсе недостойны преклонения — потому как воруют друг у дружки туалетную бумагу.
Возникла мысль отметить четвертое стендапом. Были кое-какие наброски, но реально оценить могли только натуральные носители языка. Поставлю-ка опыт на грингах. Если хотя бы половина будет ржать над шутками — проект получит должное финансирование и развитие. Если нет — не стоит тратить время и бумагу.
Кроме самого текста — хотелось провести ряд попутных экспериментов. Например, если в аудитории есть пара хохотунчиков, которые станут гоготать после каждой строчки — это должно стимулировать остальное стадо.
В местной библиотеке я не нашел ни Керуака, ни Буковски или Френзена. Зато был Майн Кампф — Адольфа Шикльгрубера. Ну что вам сказать о креативе молодого фюрера? Не Пелевин, конечно, но пассажи об ораторском мастерстве весьма примечательны.
Рейхсканцлер считал, что толпа слушателей в определенный момент выступления становится одним неделимым целым, что облегчает манипулирование для выступающего.