Дружба началась в 60-м году в нарушение правила — не общаться с пациентами, которых оперировал. Тем более раковыми. Это и был мой единственный случай. Рак легкого, консилиум, клиника, общая палата.
Юрию Петровичу удалил часть легкого. Послеоперационный период пошел легко. То было счастливое время, когда в клинике на 250 резекций умер один пациент.
Дольды — муж и жена — подарили дружбу сроком на пять лет. Через месяц после операции они пригласили нас посидеть. Оказалось очень душевно и интересно. Оба они — великие книгочеи. В добавление к информативным разговорам — отличный ужин (у них кухарка). И еще коньяк. Именно Дольд постепенно приучил меня преодолевать рвотный рефлекс и открыл отличную приправу к дружбе и приятельству. Потом я пользовался ею девять лет, иногда переходя границы. Из-за того и пришлось остановиться. А теперь я выдвинулся в активисты антиалкогольного движения.
Мы регулярно ходили к Дольдам два раза в месяц. В один из таких визитов в конце 62-го года я прочитал листки своей… Что своей?.. Рассказа, опуса, труда? Все — не подходит. Наверное — своего сердца, своей боли.
— Ты — настоящий писатель. Писать дальше! Это будет здорово!
Не очень-то поверил, но было приятно. Сказали люди понимающие — не то что друзья, хирурги.
Вдохновился. Не рассчитывал выйти в настоящие писатели, решил использовать литературу для проповеди своих научных идей.
Главы после первой были уже бледнее, но еще приличные. Кирка как-то сказал:
— Если бы ты написал первую главу и умер, то сказали бы: «Какого великого писателя потеряли!» Все остальное творчество только испортило впечатление.
Во всяком случае, я придумал фабулу и к концу 63-го года написал всю книгу. Дольды прочитали, одобрили, и Юра устроил знакомство в издательстве «Радянський письменник». Получилось очень удачно: редакторы заменили всего несколько фраз. Время было либеральное — «оттепель». Первым «Мысли и сердце» напечатал киевский журнал «Радуга» летом 64-го года.
Потом много переиздавали, наверное, раз сорок, почти во всех республиках и во многих странах. Это — не преувеличивая. Мне лень переписывать с обложек страны и издательства, но книги занимают целую полку.
Стал я писателем и даже был знаменитым. (Не заблуждаюсь, знаменитость малая, умрет вместе со мной. Но это уже не тронет.)
С Дольдом все кончилось плохо, как и ожидалось. Четыре года на снимках легких не было видно патологии. Даже появилась надежда: пронесло! Но чудеса в нашем деле бывают так редко…
В 1964 году отпраздновали 60-летие Дольда, кажется, даже орден ему дали. Написал продолжение своего разведчика.
Летом 1965 года появились признаки рецидива, потом была трудная зима умирающего ракового больного. Тяжко даже вспоминать.
Операций мало. Люди копают картошку, поэтому в больницу не идут. Вася Кольченко сделал мне исследование на эхокардиографе с нагрузкой. Оказалось, что сердце полностью потеряло возможность увеличивать производительность.
Пришлось сдаться. Вот так.
Закончилось лето. Жарко, сухо. Уже другой воздух, другая его прозрачность и запах. Сейчас прошлись с Чари по лесу, по своим старым маршрутам. До конца, впрочем, не дошли — не надеюсь на свою «девочку», как ее зовет Лида. Не забыто приключение трехлетней давности, в эту же пору.
Пошли вечером гулять на самую дальнюю нашу дорогу, в лес, километра за два. Уже шли обратно, вдруг вижу: поперек дороги что-то промелькнуло. Чари метнулась вслед и исчезла. Стоял, ходил, кричал, наверное, с полчаса. Глухо. Поплелся домой с маленькой надеждой: может быть, ждет у калитки? Нет. Лида занималась в саду какой-то грязной работой, в затрапезье.
— А Чари?
— Пропала…
Рассказал. Бросила лопату и побежала в лес. Я — за ней, виноватый. Лида на меня не смотрела, непрерывно кричала на весь лес:
— Чари! Чаринька! Домой!
Прошли весь маршрут. На лесной дороге встретили мальчишек.
— Не видали собаку?
— Черную? Без хвоста?
— Да-да-да. Где? Когда?
— С полчаса как… Бегала около озера.
Почти бегом, с призывами, с криками дошли до озера. Сидят купальщики и рыболовы. Кто-то видел, кто-то не видел. Ясно — была здесь.
Еще километра два, вышли к деревне. Лида звала, не стесняясь людей. (А я стеснялся… Мелковат, правда?)
Вернулись домой ни с чем, когда уже стемнело. В молчании.
Калитку оставили открытой. Спать легли осиротевшие. Какой уж там сон! Поднимались, переговаривались через стенку, слушали улицу.
Безнадежно. Пропала собака!
Около тех озер в дальнем лесу и в деревне она никогда не бывала. Убежала в азарте погони, дорогу не запомнила… Помрет с голоду или грибники уведут. Назавтра собрались к электричке дежурить наперехват.
Все-таки под утро задремал. Проснулся сразу, будто проткнули. Прислушался: визжит тихонько у двери. Закричал:
— Лида! Чари пришла!
Боже, сколько радости! Даже не знаю, у кого больше…