— Да, это так, — согласился Джим. — Но отдельные губернаторы и дворяне колониальных миров, — тут его взгляд скользнул по губернатору Альфа Центавра, — должны были знать о его намерении избавиться от прежних старкинов. Принцесса Афуан и Мелнес — хранитель дворцовых покоев — были в курсе остальных деталей. Хотя Галиан, насколько это возможно, старался никому их не открывать.
— Как же в таком случае о них узнали вы? — спросил один из членов Комиссии — незнакомый Джиму, невысокий, толстый человек.
— Мои основные интересы состоят в изучении различных человеческих культур, во всех их видах и проявлениях, — сухо пояснил Джим, — существует определенный предел вариациям любой культуры, сколь бы высоко ни была эта культура развита. Социальные отношения Высокородных в Мире Владык и знати в колониальных мирах были, как считали сами носители этих отношений, на самом высоком уровне. Высокородные и подражающие им провинциальные князьки разделялись на небольшие группы или кланы, которые вели себя так же, как нойо.
Джим подождал, пока кто-нибудь не попросит его растолковать термин «нойо». Попросил Хейнман.
— Французский этнолог Жан Жак Петтер обозначал термином «нойо» общество, раздираемое внутренними противоречиями. Позднее Роберт Ар дли охарактеризовал такое общество как «сосуществование правителей, связанных вместе дружески-вражеской зависимостью». В природе аналогом нойо может служить стая обезьян калицебус. Каждая стая калицебус проводит свободное от сна и потребления пищи время вблизи границ владений другой стаи, всячески дразня и угрожая соседям. Замените «ареал» на «позицию», «угрозы» на «интриги», и получите картину сообщества Высокородных Мира Владык. Единственным исключением были Высокородные типа Ро, но лишь потому, что являлись своего рода дегенератами, то есть, находились на уровне развития, который Высокородные миновали в незапамятные времена. Поэтому их не считали за ровню, хотя, возможно и ошибались.
Джим снова замолчал. Довольно долгое время ни один из членов Комиссии не нарушал тишины, затем заговорил Хейнман.
— Раньше вы сравнивали Высокородных с нами, людьми Земли, и называли их сверхсуществами. Теперь вы взялись сравнивать их со стадом обезьян. Они не могут быть и теми, и другими.
— Могут! — воскликнул Джим. — Ардли утверждал — «нации рождают героев, а нойо — гениев». В случае Мира Владык, послужившего прототипом для других планет, гении создали нойо. Обезьяны калицебус живут в утопических условиях: на деревьях им хватает пищи и питья. Высокородные Мира Владык тоже основали своеобразную утопию на базе совершенной технологии, ориентированной на удовлетворение любых желаний и потребностей. Естественно, в подобных условиях они неизбежно должны деградировать и сделаться легкой добычей какого-нибудь предприимчивого народа с окраин Империи, где условия жизни не в пример хуже. В истории так бывало не раз — аристократия неизбежно слабела и становилась зависимой от нижних слоев общества.
— Почему же этого до сих пор не произошло с Высокородными? — спросил Хейнман.
— Потому что им удалось придумать нечто уникальное — вечную аристократию, — объяснил Джим. — Империя собрала на планете лучшие умы своих колоний, и планета превратилась в Мир Владык, куда продолжали прибывать самые талантливые люди со всей Галактики, обеспечивая постоянный приток свежей крови. Кроме того, аристократия Мира Владык, развивавшаяся в Высокородных, сумела сделать то, чего не смогла добиться ни одна аристократия в истории — она обеспечила каждого члена сообщества знанием всего технического потенциала Империи. Высокородные не просто гении, они — всесторонние гении. Высокородная Ро, в данный момент находящаяся здесь, при наличии материалов и времени способна превратить Землю в точную копию Мира Владык. Я имею в виду его технический потенциал.
Хейнман нахмурился.
— Не вижу связи между Высокородными и нойо, — сказал он.
— Бессмертная аристократия, — ответил Джим, — тоже имеет способность к эволюции. Но это реэволюция, она ведет общество к упадку; это движение проявляется на всех уровнях — и на социальном, и на индивидуальном.
Губернатор с Центавра наклонился, что-то зашептал Хейнману на ухо, но тот отстранил его, причем довольно бесцеремонно.