Натаниэль остановился, проверяя, удалось ли ему выдержать официальный сухой стиль. Прежде списка убитых и раненых необходимо было добавить еще одну важную деталь. Он снова взялся за перо.
Дринкуотер старательно поставил под рапортом подпись. Приложив список потерь, он вышел на палубу. Огромные жертвы не сказались отрицательно на духе экипажа. Все «кестрельцы» испытывали облегчение, что остались живы, и ощущали гордость при виде «Драакена», следующего за кормой под командой Хилла, которого ранение в руку, похоже, не слишком беспокоило.
Дринкуотеру не было смысла обижаться на своих людей. Натаниэль знал, что из всех только он да Эпплби терзаются муками совести. Со стороны матросов это было вовсе не жестокосердие, а удивительная способность приспосабливаться к вечно изменчивой природе вещей. Натаниэль поймал себя на том, что завидует этому качеству, когда созвал нижних чинов, чтобы поблагодарить за проявленное в битве мужество. Звучали его слова жутко помпезно, но моряки слушали, затаив дух. Это позабавило бы Элизабет, сказал он себе, уловив на устах моряков довольные усмешки. От этих улыбок и при мысли про жену он почувствовал себя лучше, ведь до поры, пока голландцы не выказывали желания выйти за Тексель, Натаниэль не позволял себе расслабиться даже на миг. Теперь же свинцовое небо странным образом показалось вдруг светлее, а вид раскачивающегося на волнах «Адаманта» радовал глаз.
Капитан завершил речь, и над строем раздалось немногочисленное «ура». Дринкуотер повернулся к накрытым тканью фигурам, распростертым между орудиями. Тел было тринадцать.
Он убивал, произносил высокие слова, теперь ему предстоит хоронить своих мертвых — так требовал бессмысленный, противоречащий сам себе ритуал.
Достав из разорванного кармана замусоленного мундира переплетенный в кожу молитвенник, принадлежавший некогда его тестю, Дринкуотер стал читать: «Иисус сказал ей: Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрет, оживет». А над головой трепетал на ветру красно-белый флаг.
Эскадра Дункана бросила якоря в Норе, дабы принять похвалу Парламента и благодарность нации. Поначалу стратегические последствия победы представлялись министрам вторичными по сравнению с шансом спокойно перевести дух. Вопреки мятежу сила флота Северного моря оказалась не подорвана. Моряки искупили свою вину, а правительство убедилось в правильности своей политики. Лучи виктории согрели все партии, эйфория охватила все умы, все наперебой торопились чествовать победителей. Недавние мечты Дункана получить при выходе в отставку титул пэра Ирландии могли показаться мелкими по сравнению с пожалованием его в бароны и виконты Великобритании; Онслоу стал баронетом, Троллоп и Фэрфакс — рыцарями, все первые лейтенанты линейных кораблей получили чин коммандеров. Навешивались медали, раздавалось именное оружие, а благодарности обеих палат Парламента щедро сыпались на флот. Толку с последних было впрочем, по меткому выражению Тригембо, что с козла молока.
Прежде чем отправиться на доклад к Дункану, Дринкуотер допросил Сантону.
Француз едва мог говорить, рассеченная щека болезненно раздулась вокруг грубых швов, наложенных Эпплби. Во время первого допроса он назвался, говоря по-английски, но Дринкуотер не стал тратить на пленника много времени — ему хватало дел управляться с сильно поврежденным куттером, лишившимся половины экипажа ранеными или убитыми.