Я так погрузился в работу, что практически не замечал, что творится в Городе. А тем временем афиняне, разумеется, очень хотели наказать кого-нибудь за сицилийскую катастрофу, но не знали — кого, поскольку Никий с Демосфеном погибли, а Алкивиад был в бегах. Они осудили и казнили таксиарха, которому удалось бежать и добраться до дома — по обвинению в трусости — но этого было мало, чтобы принести утешение, и поиски козла отпущения продолжились. Этого козла было трудно найти, поскольку вина лежала на всех членах Собрания — но тут какой-то гений придумал возложить всю ответственность за поражение на негодяев, расколотивших статуи накануне отплытия флота.
Не смейтесь, так все и было. Решение было принято с таким восторгом, что вскоре народ совершенно вышел из-под контроля. Разразилась эпидемия обвинений, и люди, породивший этот кризис в расчете избавиться от кой-каких политических оппонентов, начали подозревать, что он погубит и их самих.
Вы, разумеется, помните, что я совершенно точно знал, кто расколотил статуи — я видел их в лицо и только чудом остался жив. Я совершенно точно знал, кто этим занимался — в частности, Аристофан, сын Филиппа. Я вовсе не собирался превращаться в доносчика, поскольку доносительство — занятие крайне опасное и обращаться к мне можно только в том случае, если вы совсем на мели. Но Аристофан и несколько его друзей знали, что я видел их за работой той ночью, и это знание не давало им спать по ночам. Федра, которая быстро сложила два и два, стала понуждать меня убраться из Города и не возвращаться, пока ситуация не разрешится. Я, однако, был занят пьесой; мне нужно было работать с Филонидом, а значит — оставаться в Афинах. Я уже забросил корабелов — куда более блестящая идея пришла мне в голову.
Мой хор должны были составить различные области Аттики, каждая из них в своем собственном неповторимом костюме. Глава хора должен был представлять мою собственную дему — Паллену — в костюме, сделанном из гор и коз, а сюжет заключался в том, что великие государственные мужи прошлого вернулись на землю, чтобы в час тяжелейшей нужды подставить нам плечо — все до одного, от Солона до Перикла. Я подумывал заменить Солона Клеоном, но отказался от этой идеи — трусость, я знаю. Если я нигде не проколюсь, это будет лучшая из моих пьес — она будет посвящена не одной какой-то теме, но всем сразу. Разумеется, при такой концентрации смысла, остроты должны бить прямо в точку и никак иначе, но я чувствовал, что справлюсь, если не буду жалеть себя.
Как раз примерно в эти дни — только не просите меня назвать точную дату — Аристофан, сын Филиппа, вернулся в мою жизнь. Над ним, как я уже рассказал, висела угроза смертной казни или изгнания — по причине столь идиотской, что он вряд ли мог воспринимать эту проблему серьезно. Главная же странность заключалась в том, что помимо самих участников и немногочисленных свидетелей, вроде меня, никто знать не знал, кто именно расколотил эти проклятые статуи. Как вы, без сомнения, помните, все это произошло непосредственно перед отправлением флота — и потому все в Афинах либо спали, либо пьянствовали. Нам, афинянам, повезло жить в городе, в котором звуки ночных погромов столь привычны, что на них никто никогда не обращает внимания — как, собственно, и в данном случае. Эта мнимая тайна — скрытность виновников — оказалась, однако, искрой, от которой разгорелся бушующий пожар. Избиратель воспринял ее как сидетельство некоего глубоко укоренившегося заговора — а мы, афиняне, обожаем заговоры. Разумеется, полное отсутствие сколько-нибудь основательных доказательств отпустило богатое воображение моих сограждан в вольное плавание — не существует буквально никаких пределов тому, в чем они способны себя убедить, дай им только время. Я совершенно уверен, что распусти я слух, что статуи разбили болотные лягушки по приказу лягушек из сицилийских болот, чтобы афинский флот, забив гавань, не мешал их совокуплению, Афины охотно поверили бы в него; мы бы оказались избавлены от множества проблем — если не учитывать, конечно, проблемы лягушек, которые были бы истреблены до последнего головастика.