Метод, собственно, очень прост. Родственные связи давали политическую власть, а принцы из императорского дома часто брали в жены девиц рода Фудзивара. После смерти императоров Саги и Дзюнны это обеспечило главе семейства Фудзивара, выдавшего так дочерей замуж, очень сильную позицию. Умелый интриган, Фудзивара-но Ёсифуса (804–872) добился того, чтобы на трон взошел не Цунесада, а Монтоку, а затем сам стал законным регентом при юном императоре Сэйве, при этом не являясь, впервые в истории Японии, членом правящего дома. Систему регентства он сделал практически наследственной, закрепив ее за своими потомками на несколько веков.
Посмотрим на родственные связи Фудзивары Ёсифусы:
– шурин принца Ниммё;
– дядя по собственному браку и тесть Монтоку;
– двоюродный дед, дед и тесть Сэйвы;
– двоюродный прадед, прадед и дед Ёдзэя.
Итак, Ёсифуса и его преемники были настолько влиятельны, чтобы решать, кто станет императором, и назначать себя
Статус и связи семьи Фудзивара важны для этого периода не только как основа их личного господства, но и как отражение типичных процессов, протекавших при императорском дворе и в обществе в целом. Все чаще движущими силами японской социальной, политической и экономической жизни становились семьи или группы семейного типа, ослабляя принцип всепроникающей государственной власти.
Ослабление прямой императорской власти происходило постепенно, но можно говорить о том, что началось оно около 850 года. При этом важно отметить, что сие вовсе не означало внезапный крах политического и социального порядка. Напротив, страной по-прежнему управляли достаточно разумно. Более того, в следующие четыре с лишним столетия столичная знать – придворные и высшее духовенство, – которая больше всего получила от системы имперской бюрократии Тайка, по-прежнему сохраняла свои позиции [37]
. В провинциях класс местных (уездных) управляющих тоже претерпел организационные изменения, но никаких полномочий и сопутствующих им привилегий не потерял. Если говорить вкратце, система семейственности, выдвинувшаяся на первый план после 850 года, работала в целом успешно, чтобы поддерживать в государстве мир и порядок и создавать условия для впечатляющих культурных достижений.И все-таки почему государственная власть, хотя и понимаемая несколько абстрактно, в Японии отступила на второй план? Этот вопрос сто2ит задать, даже с оговорками, даже учитывая, что смысл и многие практики государственного единства по-прежнему были связаны с хэйанским двором и его вспомогательными и подчиненными учреждениями и социальными институтами. Возможно, одна из причин заключается в том, что в государственной власти просто не было необходимости, во всяком случае в той строгой форме, которую подразумевала китайская модель. В отличие от Китая, Япония после 850 года не имела границ, которые нужно было активно защищать, и не стремилась к завоеванию чужих территорий. Другое отличие японского общества от китайского заключалось в том, что в Японии никогда не было социальных переворотов и даже во время самых бурных перемен власть всегда оставалась наследственной. Иными словами, чтобы отделить себя от народных масс и регулировать внутренние отношения, знати не требовалась государственно ориентированная бюрократия, продвижение в которой обеспечивало не происхождение, а личные заслуги. Япония обладала гораздо меньшей территорией и меньшей численностью населения, чем Китай, ее «повседневная» экономика была локализована и обеспечивала подданным прожиточный минимум. Этих факторов уже стало бы достаточно, чтобы сократить роль государственной власти, ведь, скажем, никаким крупным ирригационным сооружениям или каналам не требовалась поддержка имперской бюрократии.