Мне хотелось сказать ей: «Смотри, уточка, все кончено. Ты должна принять смерть и боль. Я знаю, потому что сама пережила это. Воплями тут не поможешь». Но утка никогда не «говорила» со мной, так что я продолжала хранить молчание, по-прежнему не понимая своей роли во всей этой необычной драме. Потом увидела, что Джин принес пластиковую сумку. Мы на миг встретились взглядами, и он кивнул. Я осторожно подняла все еще теплое тельце селезня и опустила его в сумку.
Джин, копая, не отводил взгляда от могилки и начал говорить, обращаясь к выжившей утке, – тихонько, не поднимая глаз. Она, казалось, внимательно слушала, плавая туда-сюда по воде в нескольких сантиметрах от берега.
– Я знаю, это больно, девочка. Понимаю. Правда, понимаю. Жизнь несправедлива. Мне так жаль, девочка!
Я крепче сжала колени руками и посмотрела вверх, на неправдоподобно голубое небо, думая:
Быть оставленной – о, этот ужас быть оставленной! Джин водрузил на могилку большой камень, и мы стояли, глядя на него, как мне показалось, очень долго.
Когда мы повернулись и пошли прочь, уточка закричала нам вслед. Потом поплыла, медленно, бесцельно, в обратный путь через озеро. Я повернулась, чтобы посмотреть на нее, и сразу же об этом пожалела. Никогда прежде не видела, чтобы она плыла через озеро в одиночестве. Эта картина запечатлелась в моей памяти.
На следующее утро Джин ушел на прогулку до того, как я проснулась. Я сидела на диване, когда звякнул дверной звонок. У порога стояла привлекательная, энергичная женщина, одетая для прогулки.
– Здравствуйте. Я Мэри Джо Бейли. Живу дальше по улице. Ваш муж дома?
– Нет. Но прошу вас, входите. Джин ушел гулять.
Мэри Джо перешла прямо к делу, как только мы присели.
– Я тоже часто гуляю здесь и обнаружила мертвого селезня прямо перед тем, как его нашел ваш муж. Я уже успела вернуться домой и видела его из окна. Заметно было, что ваш муж глубоко расстроен, по тому, как он шел – быстро, но печально.
Да, я хорошо знала эту походку.
– В общем, так, – продолжала Мэри Джо, – у меня есть подруга, у которой имеется сорок любимцев-уток, и завтра я собираюсь взять трех из них.
Нашей соседке пришло в голову, что Джин, возможно, захочет присутствовать, когда она будет выпускать их в озеро.
– Я уверена, что захочет, – заверила ее я.
На следующее утро Мэри Джо заехала за нами в своем джипе, и мы отправились к озеру. Джин вынул из багажника большую проволочную клетку и осторожно опустил ее на зеленый бережок у воды. Особенно хорош был селезень кряквы, украшенный множеством зеленых перышек. Две другие утки походили на осиротевшую уточку, только были намного крупнее. Скорбящей утки нигде не было видно, но мы слышали ее одинокие жалобы. Джин приложил ладони ко рту и позвал:
– Сюда, девочка!
Она приплыла, отчаянно крякая, оставляя на воде широкий, изящный V-образный след. Мне по-прежнему странно было видеть ее в одиночестве. Она слышала взволнованное кряканье вновь прибывших сородичей и плыла так быстро, что казалось, будто это происходит в ускоренной съемке. В ее голосе безошибочно угадывались нотки надежды:
Она торопливо приблизилась к берегу как раз в тот момент, когда Джин выпустил трех других энергичных уток. Они сразу же смешались в кучу и быстро провели нечто вроде церемонии знакомства, легонько касаясь клювов друг друга, словно целуясь.
Более крупные новые утки плавали большими кругами перед Мэри Джо и мною с Джином, то приближаясь, то удаляясь, словно давая понять: «Да, все будет просто прекрасно». Они, более зрелые, были достаточно опытными, чтобы скользить по воде молча. А уточка помоложе громко крякала: «О, счастливый день! Я была так напугана! Думала, что навечно осталась одинокой в этом большом озере». Как ни удивительно, я понемногу училась понимать утиный язык!
Мэри Джо уехала, помахав на прощание рукой. Мы с Джином помахали в ответ, а потом Джин протянул руку и привлек меня к себе. Объятие было крепким и близким. На самом деле я еще никогда не чувствовала себя такой близкой или такой нужной ему.
– Пойдем домой, – сказал он. И мы обнявшись пошли мимо большого камня на могилке селезня и дальше вверх по холму.
Этими самыми руками
Работая одними руками, я закончил насыпать земляной холмик над могилой Пепси. Потом сел возле него, восстанавливая в памяти прошлое и пропитываясь воспоминаниями.