Раз другие дают себе право, я также даю себе полное право защищаться и нападать, в тех рамках, как мне это удобно и выгодно. Такая трансформация морали позволила мне убить два десятка мужчин, являвшихся личными охранниками правителя соседней страны и с полной уверенностью в своей правоте, вторгнуться во дворец, и требовать предстать передо мной самого зарвавшегося правителя Восточной Флавии и других членов его семьи.
Как бы ни была велика дворцовая территория, печать «ауры ужаса» при моей последней атаке пронзила её почти всю до внешних городских стен. Задело действие печати и спальни правящего клана и подвалы с пыточными и казармы городской стражи. Массовое бегство дворцовой стражи повлияло и на действие городского гарнизона. Многие последовали заразительному примеру беглецов, и просто оставили казармы, чтобы воссоединиться с семьей. Кто-то наоборот забился в дальний угол казарм, ожидая появления жесткого убийцы. Так или иначе, никто из тех, кто должен был защищать правящую элиту, мне в момент вторжения в опустевший дворец не мешал.
Я думал, что встречу Фёрста гордо восседающим на троне, но тронный зал оказался полутемным и совершенно пустым. Мне пришлось побродить по коридорам и боковым крыльям дворца, чтобы отыскать, куда же спрятался уже осознавший свою глупейшую ошибку, подвыпивший мужчина.
Фёрст прятался в покоях своей старшей дочери. Причем, собрал вокруг себя всех дочерей, чтобы прикрыться ими, как живым щитом. Ганс с ужасом в глазах принялся приносить запоздалые извинения и откровенно врать, чтобы отсрочить неизбежное.
- Герой, уважаемый Марк Кансай, произошла чудовищная ошибка! Прошу, выслушайте меня. Моя стража проявила непозволительную вольность и сама, без моего приказа, попыталась атаковать вас. Я бы никогда не отдал такого приказа. Эти обезумевшие от безнаказанности подонки создали угрозу моему правлению, хотя я их об этом не просил. Клан Люпен всегда почитал клан Великого героя Рована Кансая, и готов объединиться с вами для совместного управления Восточной Флавией. Я с радостью объединю наши кланы с помощью брачного союза. Моя дочь Наварра – прекрасный цветок и достойная супруга для уважаемого прямого потомка Великого героя. Давайте думать о будущем, о прекрасном совместном будущем кланов Кансай и Люпен. Я готов немедленно уступить место правителя моему молодому, энергичному зятю. Я уже достаточно правил и готов уйти на покой хоть завтра.
- Неужели? - поражаясь тому, как легко признаваемый всеми десятилетиями правитель желает откупиться своей дочерью и статусом правителя, лишь бы сохранить свою никчемную жизнь.
Между тем, не заметив и малейшей заинтересованности в озвученном предложении в моих глазах, желая поскорее перевести стрелки, Ганс Люпен накинулся с обвинениями на своих уже покойных слуг.
- Это всё коварный Азрот Цвай и его злобный прислужник Карим Нимрод устроили! Я никак не мог знать, что у них на уме. Это они – преступники! Они ослушались моего приказа и поступили, как настоящие враги Восточной Флавии, настроив могучего героя против нашего правящего клана. Я тут же казню их, как только они попадутся мне в руки! Справедливость восторжествует незамедлительно!
- Я уже убил Азрота, Карима и всех других твоих гвардейцев. У тебя больше нет телохранителей и какой-либо ещё стражи. Все, кто не желал отдавать за тебя жизнь уже сбежали из дворца, как только я позволил им это сделать, - желая прояснить для завравшегося правителя текущее положение дел, сообщил я.
- Что? Азрот, Карим уже мертвы? – побледнев, как мел, шокировано промямлил мужчина.
- Я убил всех, кого ты послал, как только понял твои подлые намерения. Ты направил своих воинов убить меня, а теперь глупейшим образом пытаешься оправдаться? Я всё знаю, лжец. Как же мне теперь поступить с тобой и твоей жалкой семьей? - не приукрашая ситуацию, с угрозой в голосе спросил я.
Девушки, до сих пор выражавшие полное непонимание, что происходит, также испуганно прижались друг к другу, смотря на меня немигающим, жалобным взглядом. До них, наконец, начало доходить, что их отец совершил вероломную, чудовищную для их будущего ошибку, которая может стоить им всем жизни. Младшая из принцесс даже расплакалась от испуга. Ганс Люпен предпринял последнюю отчаянную попытку оправдаться, пока я ещё давал ему возможность говорить. Его слова теперь больше походили на предсмертную исповедь.