В романе-эпопее Толстого резко противопоставлены ключевые исторические фигуры Наполеона и Кутузова. Контраст не только отражает взгляд автора на роль исторических деятелей, но и демонстрирует его личные симпатии и антипатии. Художник не стремится приукрасить ни внешность, ни манеру поведения, ни характер, безусловно, близкого ему героя – Кутузова.
Кутузов стар, его лицо обезображено раной. Он физически немощен и держится в трудных походных условиях главным образом усилием воли. Он любит вкусно поесть, он неравнодушен к женской красоте, он по-стариковски быстро засыпает, может быть суетен и несправедлив… Но он же наблюдателен и находчив, умеет видеть подлинный масштаб событий и дать им мгновенную оценку, учесть их при выборе решений, снисходителен к мелочам и терпелив в сложной обстановке…
Симпатия к нему как человеку, который отвечает самым сокровенным запросам автора, прорывается постоянно. Однако он не пытается сделать более благообразным портрет полководца. На совете перед Аустерлицким сражением, которое, по мнению Кутузова, будет проиграно: «Кутузов в расстегнутом мундире, из которого, как бы освободившись, выплыла на воротник его жирная шея, сидел в вольтеровском кресле, положив симметрично пухлые старческие руки на подлокотники, и почти спал».
Наконец, «Кутузов проснулся, тяжело откашлялся и оглянул генералов.
– Господа, диспозиция на завтра, даже на нынче (потому что уже первый час), не может быть изменена, – сказал он. – Вы ее слышали, и все мы исполним наш долг».
Сон полководца – не актерская поза, а естественная реакция умного старика на бессмысленность предлагаемых решений. Он уже ранее оценил реальную ситуацию и сказал князю Андрею, что сражение будет проиграно.
Как ни противится Толстой возможности стратегического предвидения конкретным человеком, он все же убеждает своих читателей, что Кутузов им владеет. Мы наблюдаем это свойство и в главах, которые не прибавили славы русскому войску.
Еще один пример. В планах эрцгерцога Фердинанда, командующего австрийскими войсками, Кутузов видит множество просчетов и, не давая оценки этим планам, говорит: «Я только одно говорю, генерал, что ежели бы дело зависело от моего личного желания, то воля его величества императора Франца давно бы была исполнена…» В этой ситуации можно говорить и о проницательности полководца и о ловкости царедворца.
Обратимся к эпизоду, в котором Кутузов держит себе независимо с самим царем.