Анна заказывает сок, фруктовый салат, и, садясь за столик, не предполагающий одиночества, закуривает. В голове вертится почему-то устаревшее «профурсетка». Через ка-кое-то время Анна обнаруживает себя в эпицентре взглядов. Ей становитя забавно – кто на новенького? Ведь в юности она стеснялась… м-м-м… Немного стеснялась. Но что такое «стеснение» и что такое «юность»?
Вскоре небольшого роста барышня подходит к ней. Зажигалку? Нет проблем! Нет, она никого не ждет. Нет, не помешает.
Мелководные неглупые глаза. Карие. Волосы длинные, крашеные. Совершенно не в ее вкусе. Собственно, особо и не пробовалось. Просто приехала – что,
Барышня пьет сухой мартини; Анна не пьет и собирается отчаливать; «Не подбросишь до Таганки?»
В машине узко и неудобно; приходится менять позицию не только внутреннюю, но и внешнюю. У Эллы – так зовут случайную спутницу – ноготки покрыты серебряным лаком, что блестит в темноте. У Эллы – чулки с золотым узором, что стягивают целлюлит до приличия. Элла хочет обнять бесцветным лаком бесцветный лак Анны, и та, вроде бы соглашаясь, тут же непроизвольно отдаляется. Мышиная возня на откинутом сиденье не приводит ни к чему, кроме глуховатого надрыва; они нужны друг другу не более часа.
Через полтора Анна довозит барышню до Таганки и уезжает восвояси. Какой-то осадок. «Неприятная девка!» А Черт Иваныч встречает приветливо: «Что-то ты поздно!» – за окном темная ночь, давно пора развестись.
Анне нужно снять маску. Не до конца. Завтра на работку.
Новый абзац.
ОТ
Анна хочет сделать полшага сегодня же. Убрать вечную проблемку из головы, онемечив дутую неразрешимость. Анна напоминает сама себе начинающую переспевать, но все же еще не испорченную вишню, которую забыли вовремя сорвать и, полюбовавшись, использовать по назначению: узкая полого-холмистая полоса побережья Крымского полуострова не разрешает думать ей о неизбежной старости и смерти. В конце концов – из конца в конец, «судьба – просто сумма прошлых карм, записанная в трех низших чакрах», как говаривал когда-то ее Высокий Красивый «гуру», – так стоит ли о той гадать так много и долго, особенно на море? Таврические горы с их долинами и виноградниками затуманивают мысль. Хочется простоты: вина, неба, тела… «Да! Да! Тысяча и одна проведенная не с тем ночь – да! – смеется Анна. – Да, вот так просто, так примитивно, будто в бульварном романе. А вы как хотели?» – «Мы хотели с паюсной икрой! – объясняет Анне Подавляющее Большинство, ни нам миг не перестающее жевать. – На блюдечке с голубой каемочкой!»
Анна заглядывает пис-сателю в зрачки, и тому становится не по себе: он желает переписать историю, но в очередной раз не справляется сам с собой. Все его герои делают, что хотят, показывая на него пальцем: «Подумаешь! Маленький божок, создающий собственные вселенные! Ишь ты… А мы вот тебя как… Да ты ж без нас пропадешь… Мертвые души? Ну-ну!» – и, кто во что горазд, издеваются. Наиболее же изощренным способом оказывается заплевывание персонажами свежеиспеченной бумаги с напечатанными буковками (только что из типографии, ужас-ужас-ужас!). Пис-сатель, видя это безобразие, переживает очередной «творческий кризис» и пьет водку в ЦДЛ, рассуждая о «литературе как явлении» удручающе серьезно. А наша Анна, не будучи мстительной, все же не снисходит к нему в вещий его сон со страниц рукописи: она, в сущности, никогда никого и не просила создавать ее бессмертный образ.
Итак, в знак протеста наша Анна едет в Крым. Не с мужем, но Малчиком (на самом деле она едет больше с
Героиня рвется на части. Хотя нет. Пожалуй, лучше так: одна часть героини рвется, другая ее склеивает. Раз в день. Четыре. Семь. В любом случае, Анна подвержена как распаду, так и восстановлению.
– Жалкий плагиат на Птицу Феникс! – качает головой автор-мужчина, раскуривающий новую трубку.