Сегодня нам известно, что природа предоставляет нам ряд фундаментальных общих положений, с помощью которых мы можем понимать других живых существ. Мы понимаем выражение страха, застывшего в глазах коня, потому что располагаем общей с ним эволюционной историей. Это не значит, что мы не представляем собой ничего, кроме биологического строения, как можно, к несчастью, иногда истолковать ученых и исследователей, не вполне осторожно обращающихся со словами. Однако это значит, что эти биологические банальности существенно улучшают нашу жизнь, потому что мы способны понимать лошадей и прочих животных, разделяющих с нами этот мир. Лишившись в их лице компаньонов, путешествовавших с нами сквозь время, мы оказались бы просто подвешенными в пустоте.
«Люди рвутся к общению с другими существами», – написал Томас Макгуэйн в книге «Некоторые лошади»[186]
Современная наука способна отчасти объяснить, почему это так. Например, гормон кортизол присутствует в организмах большинства животных. Он присутствует даже в организмах рыб, что говорит о появлении этого гормона на ранней стадии эволюции позвоночных. Давно известно, что высокие уровни кортизола коррелируют с высокими уровнями стресса и связанными с ними заболеваниями. Современные исследования показали, что у людей, имеющих домашних любимцев, уровень кортизола – а значит, и стресса – ниже, чем у тех, у кого их нет. Люди, ведущие жизнь в окружении животных, часто живут дольше, счастливее, полноценнее.
В какой-то мере это было известно еще плейстоценовым художникам. Я поняла это, увидев их произведения. Когда в испанских пещерах люди теснились друг к другу, их окружали лошади и другие животные, нарисованные на стенах. Художники стремились передать внутреннюю сущность этих лошадей, изображая плавные, полные изящества изгибы конских шей и спин. Похоже на то, что художники прошлого хотели, чтобы животные всегда были рядом с ними, всегда составляли им компанию.
Это врожденное чувство. Когда-то, в Зимбабве, в палатке возле реки я проснулась на рассвете от создаваемого животными шума – фыркали гиппопотамы, визжали бабуины, пели птицы, – куда более громкого, чем поутру производят мусорные машины на улицах Нью-Йорка. Царила невообразимая какофония. Однако, в отличие от шума городских грузовиков, звуки эти утешали, подобно чрезвычайно громкой, захватывающей «Оде к радости» из Девятой симфонии Бетховена. Окружавшие в то утро мою палатку животные исполняли собственную «Оду», и, несмотря на ее новизну для моего слуха, я это поняла.
Если бы Дарвин мог видеть, какие плоды дали его идеи в XXI веке, думаю, ему было бы чрезвычайно интересно узнать, что разум человека не совершеннее разума коня. Они взаимно дополняют друг друга.
Что происходило в мозге Лукаса, когда он танцевал с Карен? Подходя к этому вопросу с научной точки зрения, нам следует соблюдать осторожность. История жившего в начале XX века Умного Ганса (см. рис. 12), одного из моих любимых коней во всей человеческой истории, стала предупреждением – не стоит ждать от ума лошади слишком многого. Умный Ганс был знаменитым конем. Подобно Лукасу и Уисперу, он прожил интересную жизнь. Они с хозяином пребывали в полном восторге друг от друга. Хозяин научил коня «считать» и часто демонстрировал его способности на публике. Он спрашивал, скажем: сколько будет шесть плюс два? И Ганс восемь раз стучал передним копытом. Он всегда давал правильный ответ и проявлял равные способности в умножении и делении.
Рис. 12.
Умный Ганс. Фотография Карла Кралля, одного из владельцев коняГанс был знаменит. Физиономия его украшала первые страницы газет всего мира. Однако существовали и такие люди, которые сомневались в том, что Ганс действительно настолько гениален, как это преподносил его хозяин. В качестве ответной меры хозяин согласился на эксперимент. Теперь вместо него арифметические вопросы коню задавали чужие, незнакомые ему люди. И он давал правильные ответы.
Затем экспериментаторы спрятались за ширмой для того, чтобы конь не видел их во время сеанса. И тут оказалось, что Ганс больше не реагирует на вопросы. То есть Ганс, подобно Лукасу, читал язык тела: когда владелец и прочие экзаменаторы задавали вопросы, они чуть склоняли головы, услышав правильный ответ. Тела их «говорили», а Ганс удивительно точным образом толковал неосознанные движения. Он понимал их смысл, даже когда экзаменаторы были незнакомы ему. То есть Ганс знал о нас, людях, больше, чем мы знаем о себе сами, во всяком случае в отношении языка тела.