Читаем Марина Цветаева. Письма 1924-1927 полностью

Объясн<и> мн<е> дел<ьно>, в л<юбви>, с л<юбовью> и ж<изнью>. Я ч<его>-т<о> не пон<имаю>.

_____

А вот семейное. Неда<вно> бы<ла> ок<азия> в Берлин, впроче<м> хот<ела> тебе пи<сать> их опас<ения>. Кстати у тебя в Мюнхене — п<лемянник> и<ли> п<лемянница>? [1594] Важно.


Впервые — Души начинают видеть. С. 440–442. Печ. по тексту первой публикации.


88-27. К.Б. Родзевичу

<Без даты> [1595]

Милый Константин Болеславович!(Уф!)

С<ережа> каким-то дьявольски нюхом пронюхал, что едут за пижамой и заявил, что ни под каким видом таковой носить не будет, что это для баб и т.д. Так как мое воображение ею ограничивалось, решила вручить ему непосредственно 50 фр<анков>, т.е. ровно треть, две трети оставив себе. Поэтому поездка отпадает, чего не скажу о моей благодарности к Вам. Но все-таки заходите, у С<ережи> надежда, что Вы с ним отправитесь в город.

МЦ.


Впервые — Письма к Константину Родзевичу. С. 111. Печ. по тексту первой публикации.

89-27. К.Б. Родзевичу

<Без даты> [1596]

Дорогой Радзевич!

Сегодня чудный уютный дождливый день — для дома. Приходите — либо обедать (12 ½ — 1 ч<ас>) либо, если обедаете в городе, по возвращении из оного — ужинать (часам к 7-8-ми). Сегодня мы с Алей сиротствуем, ни С<ережи>, ни Вашей общей тени, одни мы с Муром.

Итак, жду, ждем.

Ц

На обед макароны и corned-beaf {360}, на ужин — они же.


Впервые — Письма к Константину Родзевичу. С. 179. Печ. по тексту первой публикации.

90-27. A.A. Тесковой

Meudon (S. et О.)

2, Avenue Jeanne d'Arc

12-го декабря 1927 г.


Дорогая Анна Антоновна, на днях (уезжает в среду) у Вас будет, с маленькой Рождественской посылочкой, П.П. Сувчинский, вождь евразийства. Постарайтесь побеседовать с ним на его тему, — он очень разносторонен, но ко всему другому сейчас либо равнодушен, либо пристрастен, а — чем стихи, скажем, под евразийским углом, лучше Евразийство в упор. Оба выиграете. О С<ув>чинском (а есть что́!) напишу после Вашей встречи с ним, в ответ на Ваши впечатления. Предупреждаю: крупнейшая фигура эмиграции.

Скоро Рождество. Я, по правде сказать, так загнана жизнью, что ничего не чувствую. У меня — за годы и годы (1917 г. — 1927 г.) — отупел не ум, а душа. Удивительное наблюдение: именно на чувства нужно время, а не на мысль. Мысль — молния, чувство — луч самой дальней звезды. Чувству нужен досуг, оно не живет под страхом. Простой пример: обваливая 1 ½ кило мелких рыб в муке, я могу думать, но чувствовать — нет: запах мешает! Запах мешает, клейкие руки мешают, брызжущее масло мешает, рыба мешает: каждая в отдельности и всё 1 ½ кило вместе. Чувство, очевидно, более требовательно, чем мысль. Либо всё, либо ничего. Я своему не могу дать ничего́: ни времени, ни тишины, ни уединения: я всегда на людях: с 7 ч<асов> утра до 10 ч<асов> вечера, а к 10-ти ч<асам> так устаю, что — какое чувствовать! Чувство требует силы. Нет, просто сажусь за штопку вещей: Муриных, С<ергея> Я<ковлевича>, Алиных, своих — 11 ч<асов>, 12 ч<асов>, 1 ч<ас> — С<ергей> Я<ковлевич> приезжает с последним поездом, короткая беседа — и спать, т.е. лежать с книгой до 2 ч<асов>, 2 ½ ч<аса> — хорошие книги, но я бы еще лучше писала, если бы —

Виновата (виновных нет) м<ожет> б<ыть> и я сама: меня кроме природы, т.е. души, и души, т.е. природы — ничто не трогает, ни общественность, ни техника, ни-ни — Поэтому никуда не езжу: ску-учно! Профессор читает, а я считаю: минуты до конца. — К чему? — Так и сегодня: евразийская лекция о языковедении. Кажется — близко? Только кажется. Профессор (знаменитость) все языки ведет от четырех слов [1597]. Когда я это услышала, я сразу отвратилась: ничто четное добра не дает. А рифма? Рифма есть ТРЕТЬЕ!

Так и не пошла, и сижу между чулком и тикающим будильником.

Как я хочу в Прагу! — Сбудется?? Если даже нет, скажите: да! В жизни не хотела назад ни в один город, совсем не хочу в Москву (всюду в России, кроме!), а в Прагу хочу, очевидно пронзенная и завороженная. Я хочу той себя, несчастно-счастливой, — себя — Поэмы Конца и Горы, себя — души без тела всех тех мостов и мест. (NB! Вот и стихи:

Себя — души без телаВсех тех мостов и мест.Где я ждала и пела,Одна как дух, как шест.Себя — души без телаВсех тех мостов и мест.

Так когда-то писались стихи, не писала (отдельных) с 1925 г., мая — месяца [1598]. Маяться — мой глагол!

_____
Перейти на страницу:

Все книги серии Цветаева, Марина. Письма

Похожие книги

Том 4. Материалы к биографиям. Восприятие и оценка жизни и трудов
Том 4. Материалы к биографиям. Восприятие и оценка жизни и трудов

Перед читателем полное собрание сочинений братьев-славянофилов Ивана и Петра Киреевских. Философское, историко-публицистическое, литературно-критическое и художественное наследие двух выдающихся деятелей русской культуры первой половины XIX века. И. В. Киреевский положил начало самобытной отечественной философии, основанной на живой православной вере и опыте восточно-христианской аскетики. П. В. Киреевский прославился как фольклорист и собиратель русских народных песен.Адресуется специалистам в области отечественной духовной культуры и самому широкому кругу читателей, интересующихся историей России.

Александр Сергеевич Пушкин , Алексей Степанович Хомяков , Василий Андреевич Жуковский , Владимир Иванович Даль , Дмитрий Иванович Писарев

Эпистолярная проза
Все думы — о вас. Письма семье из лагерей и тюрем, 1933-1937 гг.
Все думы — о вас. Письма семье из лагерей и тюрем, 1933-1937 гг.

П. А. Флоренского часто называют «русский Леонардо да Винчи». Трудно перечислить все отрасли деятельности, в развитие которых он внес свой вклад. Это математика, физика, философия, богословие, биология, геология, иконография, электроника, эстетика, археология, этнография, филология, агиография, музейное дело, не считая поэзии и прозы. Более того, Флоренский сделал многое, чтобы на основе постижения этих наук выработать всеобщее мировоззрение. В этой области он сделал такие открытия и получил такие результаты, важность которых была оценена только недавно (например, в кибернетике, семиотике, физике античастиц). Он сам писал, что его труды будут востребованы не ранее, чем через 50 лет.Письма-послания — один из древнейших жанров литературы. Из писем, найденных при раскопках древних государств, мы узнаем об ушедших цивилизациях и ее людях, послания апостолов составляют часть Священного писания. Письма к семье из лагерей 1933–1937 гг. можно рассматривать как последний этап творчества священника Павла Флоренского. В них он передает накопленное знание своим детям, а через них — всем людям, и главное направление их мысли — род, семья как носитель вечности, как главная единица человеческого общества. В этих посланиях средоточием всех переживаний становится семья, а точнее, триединство личности, семьи и рода. Личности оформленной, неповторимой, но в то же время тысячами нитей связанной со своим родом, а через него — с Вечностью, ибо «прошлое не прошло». В семье род обретает равновесие оформленных личностей, неслиянных и нераздельных, в семье происходит передача опыта рода от родителей к детям, дабы те «не выпали из пазов времени». Письма 1933–1937 гг. образуют цельное произведение, которое можно назвать генодицея — оправдание рода, семьи. Противостоять хаосу можно лишь утверждением личности, вбирающей в себя опыт своего рода, внимающей ему, и в этом важнейшее звено — получение опыта от родителей детьми.В формате PDF A4 сохранен издательский макет.

Павел Александрович Флоренский

Эпистолярная проза