И вот, стоя на затемненном складе, я молча прощалась с ящиками. Альфьери придет за ними в первой половине дня. Я также знала, что прощаюсь и с Никколо — выражение его лица до сих пор стояло перед моими глазами. Но его горе спасет меня и ящики. Знания и красота, которые я так любила в человечестве, буду спасены. И Никколо хотел бы того же для блага человечества. Если бы я рассказала ему о своей дилемме, думаю, он бы меня понял.
Кроме того, он будет по-прежнему творить, создавая свои замечательные, безнравственные шедевры. Он не нуждался во мне для этого. Он бы подавлял меня. В конце концов, для него я была просто другой женщиной, так же, как для меня он был просто другим мужчиной.
Отец Бетто весь сиял, расхаживая по кабинету, не скрывая свое торжество и ликование.
— Фра Савонарола был настолько рад. Вы даже не можете представить, какая это победа. Настоящий удар по силам зла — пример для этого во всем потакающего города.
— Да, святой отец.
Даже он не смог распознать сомнение в моем голосе. Альфьери благополучно взял мои ящики, но потеря остальных предметов искусства до сих пор давила на меня.
Обернувшись, Бетто встал на колени перед моим стулом и положил свои руки на мои.
— Вы — ангел, дитя мое. Я так горжусь вами. Вы самая несравненная среди женщин.
Я смотрела в его глаза и видела восхищение мною, чувствовала тепло его рук. Испытывая разрывающую боль изнутри, я скользнула руками поверх его рук, вспомнив свою миссию. Возможно, эта потеря не было полным фиаско.
— Благодарю вас, святой отец. Я в долгу перед вами за все. Я не смогла бы сделать этого без ваших наставлений. Я так вам признательна.
Мои руки скользили выше, касаясь его щеки, мое лицо приблизилось к его лицу. Он тяжело, прерывисто вздохнул, широко раскрыв глаза. Я ощущала, как похоть гудела вокруг него, чувствовала, как сильно он хотел меня.
— Очень признательна.
Позже, когда его тело неуклюже двигалось в моем, я смотрела в потолок и размышляла о том, как забавно все вышло — он принял отказ от греха, чтобы, наконец, самому погрузиться в него.
Добро и зло было невозможно отличить друг от друга.
«Костер тщеславия»[18]
Савонаролы был большой пирамидой, наполненной топливом из людских страстей и греха. Его последователи бросили еще несколько предметов в качестве растопки, которые, казалось, никогда не закончатся. Другие граждане выступили вперед, держа в руках платья, зеркала и книги. Я смотрела, как Боттичелли сам бросил одну из своих картин в огонь. Я видела ее только мельком в свете костра. Она была прекрасна. И затем она исчезла. Слезы стекали по моему лицу, и на этот раз, они были настоящими.— Бьянка.
— Здравствуй, Никколо.
Он стоял передо мной, серые глаза чернели в мерцающем свете. Его лицо, казалось, постарело, после нашей последней встречи. Мы повернулись и молча смотрели на пламя, наблюдая, как все больше и больше самых прекрасных вещей, сделанных людьми, были принесены в жертву.
— Ты погубила прогресс, — сказал Никколо, наконец.
— Я задержала его.
Протянув руку в складки моего платья, я достала тяжелый кошель с флоринами. Это была последняя часть в моем плане. Он взял кошель, прищурившись от его веса.
— Это больше, чем ты должна мне. Я не буду заканчивать фреску.
— Я знаю. Все нормально. Возьми. Ступай куда-нибудь в другое место, подальше от Савонаролы. Рисуй. Пиши. Помогай другим. Чтобы то ни было. Мне все равно, что это будет. Только создай что-нибудь красивое.
Он не сводил с меня глаз, и я испугалась, что он отдаст кошель обратно.
— Я не понимаю. Почему ты делаешь это теперь? Я знаю, что ты не хотела отдавать те вещи. Почему ты это делаешь?
Я снова смотрела в огонь. Людям, как я поняла, очень нравилось сжигать вещи. Объекты. Друг друга.
— Потому что люди не могут превзойти богов. По крайне мере, пока.
— Прометей никогда бы не преподнес в дар огонь, если бы знал, что его будут использовать подобным образом.
Я горько улыбнулась, вспомнив наши беседы, которые теперь казались прошлой жизнью.
— Да. Думаю, что не преподнес бы.
Больше мы не перемолвились не единым словом. Минуту спустя он ушел, а я скрылась в темноте.