Я приподнялся на локте и оглядел помещение. Кроме того, что это была больничная палата, я ничего не узнал. Пять кроватей, три из которых пустовали, но не были застелены — пациенты по укоренившейся в русской медицине традиции где-то шлялись, — пять тумбочек с термосами, кружками и мятыми салфетками да косая капельница, нависшая над бородатым Женей. На окнах — крахмальные занавесочки, загораживающие голубое небо.
— Склифосовского?
— Ну.
— Сколько время?
— Скоро обед.
— А точнее?
— Зачем тебе? Здесь никуда не торопятся. Выдувая через ноздри остатки дыма, появился старик.
— Олег!, — позвал я. — Можно тебя?
Он с преувеличенным достоинством подошел к моей кровати, и я, притянув его за лацкан истончившегося от многих стирок халата, спросил:
— Какое сегодня число?
— Не знаю, — бесхитростно ответил Олег. — Лежи, болей, скоро все равно не выпишут.
— Ну а месяц-то? Сентябрь или нет?
— Это да, сентябрь, — закивал он, давая понять, что во времени ориентируется.
Я набрался храбрости и, поднеся губы к его волосатому уху, шепнул:
— А год, Олег? Год сейчас какой?
Старик отстранился и посмотрел на меня с укоризной.
— Молодой, а туда же — потешаться. Женька, что ли, подучил?
— Какой год, Олег? — требовательно повторил я.
— Амнезия? — равнодушно осведомился Женя. — Бывает. Или симулируешь? — Он оглянулся на дверь и, убедившись, что она закрыта, посоветовал:
— Если решил прикидываться, надо идти до конца.
Я сел на кровати и поискал ногами тапки. Голова немного кружилась — то ли от травмы, то ли просто от долгого сна. Живот был стянут тугой эластичной повязкой и привычно побаливал. Я представил себе шрам, посеченный осколками, — на пузе мог получиться вполне симпатичный узор. Фирсова разорвало пополам, это я своими глазами видел. Тихона, кажется, тоже убило, остальных — не помню. Как там появилась граната? С неба свалилась, точнее, с потолка.
Я посмотрел вверх — ничего. Тонкая трещинка на пожелтевшей побелке.
— Какой сейчас год? — снова повторил я.
— Да успокойся ты. Первый. Ну, две тысячи первый. Куда собрался? Ложись, тебе еще от наркоза отходить.
Подтверждая это, внутренности екнули, и я привалился обратно. Спешить мне действительно некуда. Передохну.
Неожиданно дверь распахнулась, и в палату вбежал ребенок. Он гулко топал пятками в полосатых шерстяных носках, ноги путались в вытянутом, потерявшем форму свитере, а на маленькой головке был по-старушечьи завязан белый платок с мелкими черными листиками.
— Мальчик, ты мальчик или девочка? — издевательски спросил Олег.
— Мальчик, — гордо ответствовал ребенок.
— А чего в косынке?
— Мамка заставляет, чтоб не простудился. У вас игрушки есть?
— Иди-к сюда, — сказал Женя, шаря по тумбочке свободной от иглы рукой. — Лепесин хочешь?
— Апельсин, — строго поправил его мальчик. — Давай, если не жалко.
— Сколько ж тебе лет, орелик?
— Три, а тебе?
— А мне сорок, — глупо ответил Женя.
— Ты уже большой, — констатировал мальчик, разглядывая подарок.
— Ты вроде тоже не маленький. Серьезный такой.
— Не, я пока малолетний.
— Скоро станешь взрослым.
— Не, не скоро, — замотал головой ребенок и, крепко держа апельсин, подбежал ко мне.
— Тот дяденька болеет, — попытался оградить меня Женя от детской назойливости.
— Да ничего, ничего, — махнул я ладонью. — У тебя здесь, наверное, мама лежит?
— Лежит.
— Скучно тебе?
— Скучно, — вздохнул мальчик.
— Дома небось игрушки, друзья?
— Нету. Дома тоже скучаю, но не так сильно. Вырасти бы… Тебе тоже сорок лет?
— Нет, тридцать.
— Тридцать и три — тридцать три, — задумчиво проговорил он. — Хороший возраст.
— Так ты считать умеешь? Молодец! А сколько будет пять плюс два?
— Ладно, пойду я. Мамке без меня плохо.
— Погоди, мальчик, — остановил его Олег. — На вот тебе бараночек. — Он высыпал в пухлые ладошки горсть сушек.
— Спасибо, дядя. — Ребенок выбежал из палаты, но в коридоре споткнулся или на кого-то налетел — было слышно, как баранки зацокали по полу.
— Что ж ты, Тишка, такой неаккуратный? — участливо проговорила невидимая женщина. — Давай собирать, а то растопчутся. Опять вы? — Обратилась она еще к кому-то. — Сейчас посмотрим.
В палату заглянула приземистая нянечка.
— Очнулся. Я за врачом схожу, ведь замучаете человека.
— Такого замучаешь! Ему теперь сто лет жить, — сказал какой-то мужчина, приближаясь к моей койке. Вторую фразу он адресовал не столько ей, сколько мне. Кроме того, незнакомец приветливо улыбнулся и даже подмигнул — он явно спешил наладить доверительные отношения.
— Бог троицу любит, — заметил он неизвестно к чему. — Здравствуйте. Я уже два раза наведывался — вы все не просыпались. Как самочувствие?
— Нормально.
— Прекрасно. Я следователь Михайлов, — представился мужчина. — Можно Петр.
— Какой следователь?
— В смысле?
— Ну, вы ведь разные бываете, следователи.
— Уголовный розыск, если вас это интересует.
Врет, собака. Четыре человека из ФСБ, включая полковника Фирсова, размазаны по стенам, а ко мне присылают простого сыскаря с Петровки.
— Только не долго, — с казенной чуткостью потребовал появившийся в комнате врач. — Им скоро обедать.
— Десять минут, — покладисто отозвался Михайлов.