– Господин де Луицци, – в голосе графа зазвучала горечь, – милый мой господин де Луицци! Вы так ласково говорите с женщинами и так остроумно поднимаете на смех недуги их мужей! Даю вам одну даму для утешения… она красива, молода, очень привлекательна, обладает даже таким достоинством, какого не встретишь у замужних женщин. Итак, я отпускаю ее к вам, станьте ее любовником хоть сейчас же, хоть на моих глазах, и я прощу обоих: вас – потому, что вы явно способны продолжить род, обреченный угаснуть вместе со мной, а графиню потому, что ей придется хранить секрет моего позора.
Госпожа де Серни упала в кресло, закрыв лицо руками. Луицци промолвил:
– По правде говоря, сударь, я не думал, что к вашей низости возможно еще что-то добавить… но эта недостойная шутка…
– Шутка? Отнюдь! – Граф снова горестно ухмыльнулся. – Господин барон, уверяю, я говорю серьезно! Разве кокетливый будуар, красивая женщина, аромат любви не приводят вас в восторг, не возбуждают? Неужели? Полагаю, страх привел вас в состояние еще более жалкое, чем мое. Проявите немного отваги, немного присутствия духа! Клянусь честью, если вы сделаете то, о чем я прошу, если вы овладеете самой красивой, самой благородной, самой обворожительной женщиной в мире, я отпущу вас на все четыре стороны. При всем вашем остроумии и шарме вам никогда не заполучить такой прелестной любовницы. Ну же, сударь, вот вам случай, проявите великодушие!
Луицци неприязненно поморщился:
– Вы отвратительны!
– Хорошо, – графиня поднялась с кресла, – я согласна! Мое любопытство завело господина де Луицци в ловушку, где он может погибнуть. Если для его спасения нужна моя честь, пусть будет так, я отдамся ему… я его спасу!
Услышав эти слова, граф смертельно побледнел, но сдержал новый приступ вспыхнувшей ярости, в то время как Луицци воскликнул:
– О сударыня, несчастье затмило вам разум…
– Где ваша галантность, господин барон? – рассмеялся граф. – Смотрите, дама от всего сердца принимает правила игры, неужели для вас это сложнее, чем для нее, любезный? Что вам мешает стать обладателем невыразимого счастья?
Ничто не способно выразить бешенство Луицци, оказавшегося по подобному поводу под дулом пистолета. Впрочем, все, что с ним произошло, настолько выходило за рамки возможного, что он был скорее ошеломлен, чем напуган. И тогда, не зная, что сказать, он выкрикнул:
– Ну же, сударь, стреляйте, стреляйте сюда, в сердце. Покончим с этим, убейте меня скорее: в ваших интересах не промахнуться!
С этими словами барон рванул на себе одежды, подставляя грудь под пулю господина де Серни, и в тот же миг туфля Дьявола выпала из его кармана и покатилась по ковру.
Граф машинально бросил взгляд на упавший предмет и, то ли от удивления, то ли от того, что он обрадовался предлогу, чтобы оттянуть страшный даже для него миг убийства, промолвил шутливо:
– Боже, какой странный бумажник!
Луицци в свою очередь подумал, что это Дьявол посылает ему нежданное спасение и, обретя некоторую уверенность, ответил в тон графу:
– Да, и сей странный бумажник таит в себе ужасный секрет. Может быть, он расскажет однажды о совершившемся здесь преступлении!
– А таит ли он секрет, о котором вы говорили с госпожой? – спросил граф все тем же тоном.
– Конечно, – заверил его Луицци, – ведь сей башмак только что оставил в моем экипаже тот, от кого я обо всем узнал.
Граф рывком поднял туфлю и с мрачным видом стал рассматривать ее.
– На редкость кокетливая, – заметил он, – мало кто из мужчин стал бы такую носить.
– Верно. – К Луицци возвращалось присутствие духа.
Граф быстро взглянул на ноги барона, как бы проверяя его обувь. Казалось, он признал, что эта туфля не могла принадлежать Луицци. Тихим голосом, медленно произнося слова, как будто его посетила идея, понемногу проясняющая происходящее, он сказал:
– В самом деле, мало кто из мужчин наденет такую. Но есть один, он славится элегантностью крошечной ступни и тщательным уходом за ней. И он… пожалуй, он – единственный, кому женщина осмелилась бы раскрыть подобный секрет, не думая о нарушении долга. Неужели он так же низок, как другие, если смог предать. Это…
Рассуждая подобным образом, граф вертел туфлю в разные стороны, потом внезапно подошел к свече: он заметил имя, написанное, как обычно, на внутренней стороне туфли, и вдруг вскрикнул:
– Конечно он!.. Аббат Молине! Ваш духовник, сударыня!
– Аббат Молине? – возмутилась госпожа де Серни. – Никогда, я вас уверяю.
– Не лгите! – приказал граф. – Не уничтожайте пустыми заверениями единственную возможность быть прощенной. Священник! Священник! Нарушить тайну исповеди! Да, этот способен на все! Хаос, который он внес в дом господина д’Арнете, – достаточное свидетельство тому, на что он способен в своих грязных происках. Но, право, сударыня, я думал, только госпожа д’Арнете по глупости своей может пользоваться нескромными советами наглого попа.