У судейских Чичиков пробыл довольно долго по той причине, что надобно было выправить целую прорву бумаг, потому и не обошлось без возни, но к счастью к полудню со всем этим было покончено, так что оставалась одна лишь справка за подписью капитана—исправника и тогда уж все его «мёртвые души» становились точно живыя, становились той силою достижения, которой герой наш почитал важнейшею целью всей своей жизни, для которой не жалел он ни средств, ни времени, ни души.
Воротившись в Городскую управу он застал Модеста Николаевича в одиночестве – Петрушкина и след уж простыл.
— Ну, каково? Всё ли должным образом составлено? — спросил Самосвистов.
— Всё самым наилучшим образом, — отвечал Чичиков, — так что осталось лишь получить справку за подписью капитана исправника…
— Будет тебе справка, — сказал Самосвистов, — сейчас пообедаем с ним вместе, выпьете мировую и он всё что надобно подпишет. Только вот выставил он одно условие – каналья! Хочет, подлец, чтобы выпил ты за обедом двадцать стаканов чаю…
— Экий пустяк, — усмехнулся Чичиков и они отправились пить с Петрушкиным мировую.
Вот оно наконец—то и свершилось, господа! И сии страницы, выходящие нынче из—под моего пера, может статься есть наиважнейшие для моего героя. Потому как вряд ли когда нибудь ещё сумеет он ощутить ту полноту счастья, что переполняло нынче всё его естество. Счастье, что настигнуто было им здесь в захолустном и пыльном Тьфуславле, который нынче казался Павлу Ивановичу разве что не самым прекрасным городом на земле, счастье, глядевшее простым бумажным формуляром, по которому дурак Петрушкин прописал корявыя свои буковки, цена коим была ни много, ни мало, а целый миллион!
И все те купчие, справки, расписки, кипа пахнущих свежею краскою пашпортных книжек, тоже были миллион, при мысли о котором у Чичикова тёплою ломотою начинало щемить сердце, миллион, для достижения коего оставалась лишь одна малость, ещё один неоценимый формуляр – справка от капитана—исправника той губернии, в которую якобы и было проведено Павлом Ивановиче переселение всех мертвецов, хоронившихся до поры точно во гробе на дне его столь хорошо уж знакомой нам шкатулки.
Да, господа, всего лишь одну справку оставалось получить Павлу Ивановичу и тогда уж все собранные им по бесчисленным вёрстам и весям бумаги, словно бы по волшебству обратятся в тугие пачки ассигнаций, которыми и набьёт он свой дорожный чемодан доверху. Это и будет исполнением самого заветного его желания, того, что словно бы на медленном огне томило его сердце долгие годы, а может статься, что сей, доверху набитый государственными бумагами чемодан станет и венцом всей его земной жизни. Ну разве это не счастье, господа?!
Уж давно решил для себя Чичиков послушаться Леницына и сменивши маршрут своим мертвецам держать путь не в чужую и незнакомую Херсонскую губернию, а в далекий, лежавший за уральским хребтом Собольск, где у Фёдора Фёдоровича отправлял государеву службу наивернейший из его друзей—однокорытников, тот, что по обещанному губернатором письму, вне всякого сомнения и в самое короткое время подсобит Чичикову с его нуждою. Конечно же, ему не мешкая нужно было бы отбросивши все остальные дела тут же собираться в дорогу, но увы, сие нынче было не в его власти, потому как повиснуло над ним тёмною тучею одно обстоятельство, державшее его точно тисками и имя сему обстоятельству было – Вишнепокромов.
Нынче уж сделалось хорошо видным, что недаром спешил он той достопамятной ночью покинуть пределы Вишнепокромовского имения, словно бы чуя то, каковую малую толику времени оставляло ему Провидение для завершения всех его дел, от которых сегодня, пожелай кто, никакими зубами уж было не отхватить и самого маленького куска. Напротив, сейчас он уж сам готов был показывать зубы, отхватывая ими немалыя куски и, можно сказать с нетерпением, дожидал появления в городе Варвара Николаевича. Но давайте—ка, не забегая вперёд, постараемся рассказать обо всем по порядку.