Ее медицинское образование было незаконченным. И хирургом она так и не стала. Но несколько лет обучения - бесконечных лекций и долгих практик в анатомическом театре на безымянных телах - не прошли даром. Многие из ее однокурсников, практикуясь, чтобы как-то успокоить себя перед нерешительным рассечением человеческой плоти, подшучивали над телами - давали уменьшительно-ласкательные имена уже иссохшим, пропитанным формалином трупам, разговаривали с ними с напускной веселостью, расспрашивали их, как им жилось и не больно ли сейчас: "...вот здесь... а здесь... а правее?" Она же не шутила никогда. И никакого волнения перед мертвыми человеческими телами не испытывала. Единственное, к чему она долго не могла привыкнуть - невыносимый до обморока, впитывающийся, не только в одежду, но и, казалось, даже в кожу, ничем не смываемый и не отстающий едкий запах формалина.
Неуверенные поначалу движения скальпелем со временем стали твердыми и точными. Она никогда не думала, препарируя тела, что перед ней - человек или то, что когда-то было человеком - живым, со своими радостями и бедами, чувствовавшим, мечтавшим, любимым или ненавидимым, была ли у этого человека семья или нет и помнят ли о нем сейчас. Если думать об этом - пожалуй, не так уж и трудно слететь с катушек и, чего доброго, начать размахивать чудовищно острым лезвием из закаленной хромистой стали над телами еще живыми и, не нуждающимися в хирургическом вмешательстве. Перед ней всегда было только тело. И не более того. Опытные хирурги и, по совместительству, преподаватели медицинского университета, в котором она училась, хвалили ее не только за превосходные знания, но и за прекрасную сноровку и бесстрастность, холодную голову и твердые руки и прочили ей блестящую карьеру.
Но они ошиблись. Ее талантливые руки и ясный ум так и не вылечили ни одного больного. Но смогли причинить страдания.
Руки связанного слишком сильно дергались, чтобы точно попасть в вену, поэтому она сделала инъекцию в проступившую от напряжения на шее яремную вену. Запахнув длинный женский халат, найденный здесь же, в квартире, она внимательно, изучающе посмотрела в его остекленевшие от ужаса глаза и тихо произнесла: "Ну-с, голубчик, пожалуй, приступим?"
Взмахнув скальпелем, словно дирижерской палочкой, она застыла на мгновенье, будто сосредотачиваясь на предстоящей работе, и уже решила сделать первый надрез как вдруг заиграла музыка. Это был телефон, выпавший из брюк толстяка на пол, когда она его раздевала. "Да ты у нас сентиментальный! - рассмеялась она - Вот уж не думала!" Из динамика телефона звучала песня из старого советского фильма "С любимыми не расставайтесь". Когда-то и ей эта музыка очень нравилась. Она подняла телефон. На дисплее была фотография уже не молодой женщины и моргал зеленый значок телефонной трубки. Фотография была подписана именем "Валя".
- Красивая у тебя жена, толстячок. И заботливая такая. - "толстячок" все также пытался высвободиться, но все его попытки были совершенно бесполезны. Все, что он мог - беспомощное мычанье и слезы, градом катящиеся по багровеющему лицу. - Ну ничего. Ничего. С музыкой даже лучше.. - прошептала она, наклонившись к самому его уху. - Мы сделаем ей подарок. Итак...
Движения ее были легки и уверенны. Все в точности так, как раньше. Но теперь она думала о том, что перед ней не мертвое тело безымянного человека - она знала, кому эта трепещущая, содрогающаяся в конвульсиях плоть принадлежит. Она знала, что это за человек, точнее, - знала что это за нелюдь и ей было невообразимо приятно ощущать... нет... не власть над ним... - она лишь была уверена в своей способности придать этому надрывающемуся в бессилии, с ума сходящему от нечеловеческой боли существу тот вид, которого он заслуживает.
Вскоре кляп стал больше не нужен. Связанный уже не мог кричать. Ей приходилось периодически прочищать его ротовую полость от скопившейся крови и рвотных масс. Анатомируя его грудную клетку, она с интересом наблюдала, как в последний раз в грудной полости судорожно сжались и разжались его легкие.
На все у нее ушло не больше часа. Дело было сделано, как ей показалось, очень даже неплохо. Она прошла в ванную, сняла окровавленный халат, тщательно вымыла лицо и руки и снова надела парик. Достала из сумочки помаду и подправила губы. Глядя на себя в зеркало, она не удержалась и оставила записку губной помадой на зеркальной поверхности: "Милый, ты был неотразим". После прошла снова в спальню и посмотрела на залитую кровью постель и распотрошенное на ней тело - ее сердце билось ровно, ее дыхание было размеренно. "Именно. Именно так" - с удовлетворением подумала она и вышла из квартиры, закрыв ее на ключ, взятый со столика в прихожей.