Когда утром, жена полицейского и его шестилетняя дочка вернулись от бабушки, у которой, по некоторым причинам, в последнее время частенько оставались на ночь, первой закричала от ужаса девочка. Этот дикий, истошный вопль оказался последним, что от нее смогли услышать. Девочка от пережитого потрясения онемела и, скорее всего, как признавались врачи, навсегда. Кожа с лица убитого была аккуратно срезана по краям и отложена, как фартук, на макушку головы. От самого подбородка и до паха тянулся широкий разрез, кожа с груди и живота была стянута в разные стороны, выставляя напоказ посиневшее мясо мышц. Все содержимое брюшной полости было вынуто и разбросано по комнате. Стоял жуткий запах, вернее зловонная смесь запахов крови, человеческих испражнений и алкоголя. Прибывших вскоре полицейских рвало от увиденного и их едва хватило на то, чтобы отправить обезумевших жену и дочку в карете скорой помощи, так и не вернувшихся к привычному образу жизни после увиденного и оставленных на попечение местной психиатрической больницы.
Полиция еще долго не могла понять - кто может быть способен на такое в их городе и тем более никто не думал, что это было только начало. Никакой шумихи в местных газетах не было. Решили не пугать жителей и это ей нравилось. Никаких истерик. Можно тихо и спокойно продолжать свою работу - исправлять наружность тех, кто не должен выглядеть как человек.
Время было уже далеко за полночь. Пепельница набита окурками и поставлена на прикроватный столик. Она даже не выключила свет, все еще думая, что студент - чем черт не шутит? - еще придет. Но он, разумеется, не пришел. Двое наблюдателей снова резались в дурака и пили кофе из одноразовых пластиковых стаканчиков, изредка поглядывая на экран монитора. Она спала. Так и не расправив одеяло. Так и оставшись в иссиня-черном батистовом халате. Подложив руку под голову, как-то по-детски подобрав ноги к груди, она выглядела беспомощно и умиротворенно. Так, как, наверно, выглядят люди, которые хотят, чтобы их защитили. Она спала тихо и умиротворенно. И, все же, была в ней какая-то тревожность.
Ей снился - песок.
И ветер, поднимающий его небольшими, едва заметными воронками. И бескрайний, бушующий океан — темнеющий, сумрачный, все ближе накатывающийся белыми барашками неугомонных, вспенивающихся волн. Если так и лежать: на спине, раскинув руки и сгребая ими песок, собирая его вокруг себя и не закрывать глаза — можно чувствовать теплоту берега, видеть бесконечную голубую бездну еще совсем безоблачного неба, слышать рокот океана, его глубокое и размеренное дыхание и ощущать, как ветер с тревогой охватывает тело — предчувствовать приближение шторма. Насыщенная красками, рокочущая и пенящаяся, отдающаяся эхом от биения сердца жизнь.
Говорят — правда ли это? - что цветные сны часто бывают только у детей и тех, кто уже вырос, но лишился рассудка. Первые купаются в ярких красках сновидений потому, что еще растут, потому, что душа их еще не совсем запуталась в паутине опыта, сотканной проворными человеческими лапами из случайных представлений. Вторые же — имели слишком много опыта и сами стали паутиной. Стягивающие, душащие сами себя — они слишком хорошо, однажды, рассмотрели все вокруг, чтобы вернуться обратно в бесцветную реальность рассудливых людей.
Все началось с того, что она проснулась.
Ветер, песок и бушующий океан. Мерцающие в солнечном свете песчинки на губах, на ладонях; они падают с голых плеч, когда она поднимается и, оставляя едва заметные следы, направляется к самой кромке берега — туда, где сидит он, обхватив голову руками, пропитанный соленой водой и развеваемый ветром. Она опускается рядом с ним на колени. Она берет его еще теплую руку и прижимает к себе, думая, что так ему будет теплее. На его короткостриженной голове виден свежий шрам — длинная, извивающаяся розовая полоса там, где еще совсем недавно была рваная рана. Он, как всегда, молчит. Смотрит на нее, будто пытаясь что-то понять в ее взгляде, рассмотреть в глазах то, что его так беспокоит. И молчит. Ей становится вдруг ясно, что он знает, точнее - помнит о ней все — с самого начала, который ей неведом, и до самого конца, который еще не наступил.
Возможно ли это все? Дыханье его так близко и руки его так нежны, что, скорее, невозможно поверить в запутавшуюся реальность невозможных событий, чем в то, что, кажется теперь, было рядом всегда, - только не хватало сил прежде отличить пустоту окружающей тишины от всеобъемлющего молчания. - Возможно...
Возможно!
Теперь — только бы остаться! Только бы не возвращаться снова туда, где сонное утро наполнено кляксами ползущих по тротуарам теней, спускающихся впопыхах, расталкивающих друг друга на пути в Тартар, озлобленно жмущихся друг от друга, громыхая железными колесами, мечущими искры на крутых поворотах в темную и сырую, бездонную пропасть.
Только ветер, обнимающий свежестью тело, только океан, прильнувший к босым ногам, только он — говорящий с бьющимся от него сердцем.