Некоторые москвичи, покинувшие, как г-жа Фюзий, центр города, узнали новость о приходе наполеоновских солдат с запозданием. Это вполне можно понять: процесс овладения городом происходил без сколько-нибудь заметных инцидентов. Итак, 3/15 сентября, на рассвете, г-жа Фюзий, по-прежнему встревоженная, сидела у окна. «Вдруг я вижу конного солдата, — рассказывала она, — и слышу, как он спрашивает кого-то по-французски: „В эту сторону?“ Судите сами, каково было мое удивление! Я, всегда бывшая чуть более смелой, чем моя подруга, кричу ему: „Месье, вы француз?“ — „Да, мадам“. — „Значит, французы здесь?“ — „Вчера в три часа они вошли в предместье“. — „Все?“ — „Все“. Я посмотрела на мою подругу. „Должны ли мы радоваться, — спросила я ее, — или тревожиться, избавившись от одной беды, чтобы, возможно, попасть в другую, еще большую?“ Наши размышления были очень грустными, и события подтвердили, что это предчувствие было более чем обоснованным». Во второй половине дня, когда первые волнения прошли, актриса решила отправиться на дрожках в центр города. Она видела лишь размах беспорядков, неизбежных в подобных ситуациях: разрушения, грабежи, дома, брошенные жителями и т. д. Ночью солдаты бродили по городу и врывались в дома в поисках еды и алкоголя. Еще одна француженка рассказывала, что в полночь итальянские солдаты осадили ее дом. Его перепуганные обитатели бросили им несколько краюх хлеба и тем самым добились их ухода, избежав дальнейшего буйства. Тем временем мадам Фюзий с ужасом обнаружила, что ее собственный дом, занятый военными, буквально «перевернут вверх дном». Побоявшись вмешаться, она вернулась к своим друзьям.
Большинство солдат оккупационной армии днем и ночью оставались начеку и спали в обнимку с ружьями. «Этого было довольно, чтобы у несчастных иностранцев вновь появились нехорошие предчувствия»{120}
, — говорила одна француженка. Страхи и тех, и других были вполне обоснованы, потому что самое худшее ждало впереди. Война — это всегда испытание, которое иногда к тому же бывает очень продолжительным. На долю московских французов и так уже выпало немало страданий. Тридцать один из них находились на пути в Сибирь, имущество остальных было разграблено или повреждено солдатами оккупационной армии. Все они, перепуганные и расстроенные, находились вдали от родины. В Москве у них не осталось даже привычных убежищ. Взятие города их братьями-французами совсем не являлось для них гарантией безопасности, а очень скоро появились слухи о пожаре…Глава 4
Французы в центре московского пожара
Начало сентября 1812 года выдалось в Москве тревожным. Слишком много примет указывало на то, что готовится нечто серьезное. Во всяком случае, на это указывали слухи. А ведь, как говорится, дыма без огня не бывает! Как раз об огне и шли разговоры в городе. Личность и идеи Наполеона, победителем вошедшего в Москву, имели далеко не единодушную оценку. Человек внушительный и умеющий расположить к себе, он нес на своих крыльях войну, ужасные картины нетерпимости и разрушения. Осенью 1812 года Россия определенно боялась его. Но эта гордая и отважная страна не собиралась позволять управлять собой иностранному монарху, пускай даже и пребывающему на вершине славы. Русская аристократия в особенности готова была решительно защищать свою идентичность и свое Отечество. Потерпев поражение на поле боя, но отказываясь сдаваться на милость врагу, она не имела иного выбора, кроме как взять на вооружение стратегию отступления и тактику выжженной земли, чтобы неприятелю доставались лишь руины. Таким был настрой и московского губернатора генерала
Ростопчина. Настроенный яро антифранцузски, человек пылкий и склонный к насилию, он не отступал перед возможностью намеренного разрушения Москвы во имя спасения земли русской. Во всяком случае, так говорили в его окружении и то же без колебаний утверждали французы, свидетели катастрофы. Французская колония Москвы, не покинувшая город, стала жертвой того, что явилось одним из самых знаменитых и самых страшных эпизодов франко-русского противостояния начала XIX века — пожара 1812 года.
Преднамеренный поджог?