Институт вновь открыл свои двери, сзывая в классы учащихся. Клара Йоргенсен приплелась в поношенных джинсах, крепко зажав в руке законченную работу. Входная дверь качалась на петлях взад и вперед, и она по привычке остановилась, чтобы бросить взгляд на карточки, которыми отмечалось время приходя сотрудников. Не смея слишком долго их разглядывать, она переступила порог и прошла мимо уборщицы и пострадавшей от дождей Девы навстречу доносившимся со двора крикам попугаев и бодрому смеху студентов. Вместо того чтобы продолжать путь в том же направлении, она свернула направо и поднялась вверх по лестнице на этаж, где находились классные помещения. Там она остановилась в дверях, глядя на свое место в заднем ряду у окна. Она молча подошла к нему и уселась, подперев рукой подбородок и глядя в окно. Она долго сидела так, пока ряды заполнялись теми же лицами, обменивавшимися привычными словами. Она продолжала тихо сидеть, пока за дверью не послышались приближающиеся по коридору шаги. Ей показалось, что сердце ее расширилось и заполнило все помещение от пола до потолка, как раздувшийся, перезревший от солнечного зноя помидор.
В комнату вошел низкорослый человечек с зелеными глазами и встал перед доской. Коротко улыбнувшись, он представился и назвал свое имя, прежде чем объяснить, зачем он явился. Профессор Анхелико, к сожалению, не может приходить на занятия в ближайшие дни, и этот зеленоглазый согласился его подменить. Затем он попросил учащихся выложить на стол свои курсовые, чтобы он мог их собрать и унести домой на проверку. Вскоре за тем урок закончился, чему часть студентов очень обрадовалась, и все разошлись по домам. Одна Клара Йоргенсен не поднялась вместе со всеми. Она еще долго сидела за столом, после того как ушел последний слушатель и преподаватель, и остались только мелкие, непонятные значки на доске, прикрытые повешенной на ней картой мира. Голова, не подпертая рукой, теперь держалась сама собой, и немного подрагивали губы. Клару Йоргенсен зазнобило, и плечи время от времени передергивались короткими спазмами. Ей ничего не оставалось делать, как только смотреть в окно, отворачивая лицо, что было проще всего. Если бы вдруг сейчас кто-то вошел, ей пришлось бы на миг сощурить глаза и потом долго моргать. Клара Йоргенсен плакала, и впервые она совершенно точно могла бы сказать, чем вызваны эти слезы.
Габриэль Анхелико не появился ни на следующий день, ни через день. В институте прошел слух, что он заболел, но никто толком не знал, что с ним такое или где он находится. Впрочем, этот вопрос, по-видимому, мало кого волновал. Несмотря на популярность, которой он пользовался у студентов, никому и в голову не приходило искать профессора. Студенты, позевывая, приняли к сведению его отсутствие и утешились мыслью, что раз так, то придется как-нибудь вынести того или иного преподавателя, которого пришлют ему на замену. С Габриэлем Анхелико случилось то же, что с комиком, имя которого внезапно сняли с афиши. Его забыли, как бывшего кумира публики, как забывают голос, который умел вызывать смех; но смех недолговечен, и век его безжалостно краток, смех занимает в груди не такое прочное место, как слезы. Мир вознаградил скупым вздохом проделанный Габриэлем Анхелико фокус с исчезновением. Карточка, которой он отмечал свой приход, так и осталась стоять в часовом автомате не с той стороны, и на графике набиралось все больше дней, когда он не отмечался.
И вот прошла уже неделя с тех пор, как Габриэль Анхелико не появлялся, но никто так и не спросил, где же он пропадает. Он редко заходил в лавку, не пил спиртного, никогда не болел и не показывался в церкви. Все вечера профессор проводил на берегу реки, как правило, укрывшись в стенах своей комнаты, а в последнее время в кресле в обществе Клары Йоргенсен. Все заметили, что Клара Йоргенсен перестала к нему приходить, и предположения о причине ее внезапного исчезновения носились в воздухе, о них шепотом гадали под жужжащими вентиляторами в каждом доме. Однако же искать Габриэля Анхелико не подумал никто. Все принимали как должное, что он закрылся в доме и сидит там теперь, продолжая писать романы, эти рукописи, которые никто никогда не прочтет, но на которые он тратил все свое время, остававшееся от уроков. Профессор был необходим только небольшой кучке людей, а им уже случалось видеть примеры таких исчезновений, когда он отправлялся на поиски моря или какого-нибудь еще необычного вида.
— Я только надеюсь, что он не заболел, — сказала Анна Рисуэнья своей старенькой матери.
— Разумеется, не заболел! — ответила Флорентина Альба. — Разве что самая жизнь — это такая болезнь!